Часть 1

Мэй сглотнула тягучую слюну по саднящему горлу и болезненно поморщилась. Тонкие покрасневшие пальцы мелко тряслись, за рёбрами тяжело ворочалась колючая тревога, ноги ныли от долгого побега. Гейша с неясным ноющим беспокойством всматривалась в тёмное стекло реки, в чёрные очертания высоких деревьев на другом берегу. Воспалённый, острый, нечеловеческий слух выхватывал малейший всплеск воды, шорох ветвей, хлопанье птичьих крыльев. Одна. В холоде. Костёр, разведённый ей самой, не грел её промёрзшее обессиленное тело. Сжаться, спрятаться, слиться с землёй — всё, чего хотелось Мэй, которую в одно мгновение швырнуло в шкуру лисы, выбросило из привычного людского мира, прокляло. Сказки про О́ни — больше для неё не сказки. Среди всех и абсолютно одна. Гонимая, прячущаяся, пригибающаяся, беглая, отвергаемая. Зло. Рэйки. Жертва. Она вздрогнула от стона, который раздался сбоку. Кадзу лежал чуть поодаль — без сознания стонал от боли, бредил, сквозь зубы цедил проклятия, мотал головой. — Не трогай… Нет… Уйди… Убью… Мэй закусила сухую губу, встала на трясущиеся ноги и присела рядом. Грязный бинт съехал с раны на боку, пропитался чёрной кровью. Она невольно засмотрелась на красивое бледное лицо с тонкими, но мужественными чертами; чувствуя, как и без того полыхающие от простуды щёки заволакивает горячей пеленой румянца, остановила взгляд на тонких сжатых губах. Иногда ей казалось, что за то недолгое время их знакомства нечто невидимое тянуло её к нему, тенью проскользнуло в мысли, отпечатало в голове выражение резких внимательных глаз. Очередной его стон вытолкнул её из туманного оцепенения, и Мэй вздохнула, подтянула к себе холщовую сумку, аккуратно опустила бурый кусок ткани, служивший бинтом. От вида раны горло сковало стальными тисками: рваная, с сочащейся кровью, покрасневшая и воспалившаяся по краям — Мэй буквально чувствовала раскалённые кровавые угли на своём боку. Кицунэ вздохнула от засвербевшей жалости в груди — Кадзу дышал тяжело, хрипло, по горящему лбу стекали крупные капли пота, сухие губы с запёкшейся кровью еле заметно шевелились, выдыхая неслышимый поток бессвязных слов. Мэй отыскала в сумке иглу, нить, чистый бинт для перевязки, отвар, которым можно продезинфицировать рану, и разложила всё на грубом куске полотна. Майко в окия учили танцам, интересным беседам, правильному завариванию чая и сервировке стола, обращению с веером, манерам, осанке, движениям, нанесению грима и уходу за нежной женской кожей, но сейчас кицунэ резко оказалось всё это ненужным. Сейчас она, сидя на холодном прибрежном песке, дрожащей рукой потянулась к сухой грубой ладони ниндзя и сжала её своими застывшими пальцами, чтобы забрать у него частичку того спокойствия и хладнокровия, которые плескались в его взгляде даже при их первой встрече. Мэй задержала дыхание и вдела нить в иглу. Выдох, осторожные шаги к клетке, фляга с водой зажата в ладони. Угольные глаза пленника без всякой магии притягивают к себе, завораживают, цепляют сознание, оставляя в нём отпечатки мыслей. — Ближе. Сама пои, пальцы затекли. Мэй привыкла к расстоянию между ней и мужчинами. Даже при мидзуагэ — она знает — её телом овладеют лишь на короткое время, но душу она спрячет, закроет под рёбрами, не позволяя даже коснуться её. У неё нет чувств в этом мире. Без эмоций. Лишь вежливость и услужливость. Влюбляются пусть простые горожанки, но ты выше этого. Госпожа Сумико надолго и прочно поселила в её голове чёткие принципы. Прочно ли? Мэй просовывает через шершавые прутья флягу, обветренные губы пленника мягко, но жадно припадают к горлышку, капли текут по подбородку. У майко неожиданно дёргается рука, будто от тела преступника в клетке пробежала искра. Мэй интуитивно шагает назад, увеличивая расстояние между ними, пока резкий, внимательный взгляд угольных глаз позволяет ей это. Пленник неожиданно улыбается, и резкие черты правильного лица смягчаются. — Не бойся меня, майко. На секунду Мэй не может скрыть нахлынувшего удивления, и тёмные девичьи брови ползут вверх, выдавая искреннее изумление. — Ч-что? Как ты… — Как понял? Глаза есть. Ехидная, но беззлобная улыбка снова появляется на бледном лице преступника, и только тут Мэй, вновь украдкой заглянув в его глаза, понимает, чем этот взгляд отличается от всех, что она видела раньше: это глаза, полные злобы, внимательный взгляд убийцы, хищника на охоте, который не упустит свою жертву. Почему она не боится его? Мэй сделала очередной стежок, закусив от волнения губу почти до крови. По коже Кадзу, между кубиков пресса, скользили капли пота, живот порывисто вздымался, пока гейша постепенно зашивала рану, чувствовала, как горячий страх ползёт вверх по щекам, и Мэй дёрнулась от иглы протяжного хрипящего стона, вырвавшегося из пересохшей глотки прямиком в её затылок. — Прости… — выдохнула гейша, скользящим движением проведя кончиками пальцев по жилистому плечу ниндзя. Рана была почти зашита, но мелкие ледяные иголочки в пальцах не давали унять дрожь, и Мэй тихо опустила замёрзшие руки на грубую ткань накидки, закрывавшую её колени. Всего на секунду. Забрать у собственного тела ещё немного сил. Зашить рану полностью. Накрыть Кадзу чем-нибудь тёплым, чтобы распалённое болью тело не теряло сил на режущем кожу осеннем холоде. Мэй бездумным жестом стянула края кимоно на груди, из которой выливались остатки света. Раньше она мастерски умела зажимать дыры в своей душе, но сейчас их, кажется, стало слишком много, и каждое воспоминание, которое она пыталась схватить немеющими пальцами, кромсало израненную душу стальным холодом. Ведь все воспоминания — из другой жизни. Жизни до, когда шёлк по тонким рукам, гребень в волосах, горячая вода к телу, песни из самой груди, когда за Мэй не тянулся кровавый след — красная черта, которая отсекла от неё всё привычное и человеческое. Кицунэ вдохнула горький осенний воздух и снова взяла в руки иглу. Толстое полотно сырости и гнили лохмотьями свисает с потолка тюрьмы, и гейша недовольно зажимает нос. Мэй останавливается, сжимает губы, медленно втягивает ноздрями спёртый ком воздуха и идёт вдоль каменных стен, на которых влажными пятнами переливаются отблески факелов. Она до сих пор ловит колотящееся об рёбра сердце — надо же, прошла. Впервые в жизни кинулась в такой омут, и сразу получилось. Может, сила управляет этим миром, но хитрость определённо управляет силой. Гейша впивается иглами ногтей в ладонь, зубами сдерживает рвущийся из глотки страх и шагает из тьмы на свет, на рыжий свет факелов, под которым застыла фигура стражника. — Меня прислали к господину Ватару Томиясу, — деланно распутный голос как будто и не её вовсе. Мэй-актриса не подводит: остолоп ведётся. — Красивая. К тебе такие не приходят, — ядовито льётся из-за решётки. Она слышит шершавый грубый голос, который впускает в неё неясное ощущение уверенности и спокойствия, ловит момент, когда стражник повернётся спиной в потёртом доспехе и заканчивает представление ударом факела по чёрному колючему затылку, морщась от запаха палёного волоса. — Впечатляет, — с ноткой уважения доносится из-за стальных прутьев. Кицунэ острым взглядом выхватывает еле вздымающуюся грудь стражника и дёргает плечами, когда по позвоночнику холодом струится запоздалый страх. — Если ты забралась сюда не только для того, чтобы долбануть его по башке, то хватит тянуть, — голос из-за прутьев покрывается стальным инеем. Мэй неслышно ступает к решётке, останавливается напротив пленника. Худое непроницаемое лицо очерчивают тёмные тени, и в голове гейши ветерком проносится мысль о том, какие же у него острые скулы, ни у одного мужчины на её памяти не было таких острых скул. — Я открою, — она лёгким, чересчур уверенным и спокойным для такой ситуации движением снимает связку ключей с полки, — но при одном условии. — Я и не надеялся, что ты прониклась ко мне безграничной симпатией, пока поила водой, — он усмехается. — Условие. Вдох. — Выведешь меня из города и проводишь до безопасного места. Ещё прежде, чем она успевает выдохнуть, пленник отвечает: — Договорились. Либо выведу, либо умру. Открывай. — Я могу тебе верить? — она тут же осекается, готовая закрыться от гнева, который хлестнёт по лицу. Но в ответ — лишь короткая, как удар ножом, фраза: — У тебя есть выбор? Железный ключ входит в замочную скважину, замок щёлкает. Кандалы соскальзывают на каменный пол, пленник трёт затёкшие запястья. Мэй смотрит: запястья ободраны, тонкая кожа расчерчена полосками запёкшейся крови, на боку безобразной кляксой темнеет бурое пятно. — Как мне тебя называть? — решает спросить кицунэ. — Кадзу. Имя, шершавое и шелестящее, как его голос, отражается от сырых стен темницы. Мэй на секунду зажмурила сухие от напряжения глаза и посмотрела на зашитую рану. Отвар стёр покрасневшие воспаления с белой кожи, рана не выглядела больше такой страшной, аккуратные тонкие стежки прочно стягивали границы. Кицунэ не удержалась и потянулась тыльной стороной ладони к лицу синоби: влажный от испарины лоб был всё ещё слишком горячим, но бледные губы перестали дёргаться от боли и бреда. Гейша запахнула на синоби рваное кимоно, пригибаясь от тяжёлого камня усталости на плечах. — Почему я не боюсь тебя? — она прошептала это почти неслышно, одновременно с шелестом осеннего ветра, который гладил покрасневшие щёки. Кицунэ знала ответ: перестав быть человеком в привычном понимании, она стёрла из сознания чёрное и белое. Взглядом полулисицы она увидела краски, которые все обычные люди перемешивали с уличной грязью, не желая или боясь разбираться в правде. Один за другим Мэй вырывала из груди проросшие стереотипы, задыхаясь от боли рушащегося привычного мира, в котором ниндзя и ёкаи — зыбучая тьма, кривой душащий страх. Зло перестало быть для неё просто злом — она сама стала им для обычных людей. Мэй понимала, что привычные границы для неё стираются и тускнеют, и от тупой усталости она вдруг покачнулась в сторону, невидящим взглядом скользя по чёрным деревьям на горизонте. Подбитым зверем, сдерживая колючие слёзы, медленно, бесконечно долго опустилась рядом с Кадзу, обняла его, уткнулась замёрзшим носом в мускулистое плечо, выбросив из головы охапку стыда и навязанных приличий. «Чтобы было теплее» — успокаивала себя Мэй. В липко-прохладном мороке, который обручем стягивает голову, её ведёт вбок, она еле успевает опереться исцарапанной ладонью о шершавую стену тоннеля. Мэй так насмотрелась за этот день на тёмные своды и горящие в черноте факелы, что задыхается от давящей на затылок тьмы и прелой сырости. Кицунэ быстро, насколько может, переставляет ноги, считает шаги, вдохи, факелы на стенах, глухие удары сердца, опирается на жилистое плечо Кадзу, который со свистом выдыхает воздух через сжатые зубы, не давая боли вырваться наружу. Камнями в спину до них долетают голоса, пленник злобно хрипит что-то невнятное и внезапно отпускает её. — Иди скорей. Я попробую обвалить проход. Мэй неуверенно пятится в направлении к выходу, по стене мечутся в горячке жаркие отблески нескольких факелов, Кадзу пинает деревянную колонну, и кицунэ гонит прочь мысли о его ране. Колонна наконец сухо трещит, сверху лавиной сыплется песок, и гейша вздрагивает, когда арбалетная стрела со свистом вонзается под рёбра пленника. Два взгляда — страх и ярость напополам с болью — встречаются, тогда он, бледнеющий от злости — или страха, она так и не поняла, и кровопотери, стальной иглой бросает ей: — Беги! Ну! Не понимая до конца, что делает, она хватает холщовую сумку пленника, на подгибающихся ногах бросается вперёд, вжимает голову в плечи, когда позади чей-то крик захлёбывается в грохоте, из не своих пальцев роняет свечу и падает на землю, от неожиданности тыкаясь мокрым лисьим носом в каменный пол. «Нет!» Лисьи глаза выхватывают отчётливый сноп яркого света, рвущегося впереди. Мэй вздрогнула, рывком вынырнула из болезненного сна. Кадзу рядом с ней дышал ровно, она потрогала его лоб — жар ушёл, на белой коже остались только разводы от грязи и пыли. Кицунэ поморщилась: она и сама за всю свою жизнь никогда не была такой грязной. Гейша выскребла остатки сил из ноющих мышц, встала, взяла из сумки тряпицу и неуверенной походкой двинулась к озеру. Отогревшиеся пальцы противно свело ледяной водой, но Мэй упрямо стиснула зубы и стёрла со своего дрожащего тела грязные разводы. В голове птичкой пронеслась мысль: а не обтереть ли Кадзу? Она вздохнула и посмотрела на бывшего пленника, лежащего чуть поодаль. Она и так себе слишком много позволила. Настолько близко подпустила его к себе. Скомкала и запрятала поглубже в себя честь гейши, прижималась к еле знакомому мужчине, даже не её покровителю. Лежала рядом. Несколько раз. Мэй пригибается к самой земле, чуть не утыкаясь чувствительным лисьим носом в прелую листву, которая так некстати пахнет ещё сильнее, ещё и эти чёртовы грибы — сбили нюх собакам, но как же противно, она еле сдерживается, чтобы не начать отплёвываться и чихать, потому что вся пасть в этих грибах. Собачий лай и конский топот постепенно удаляются и тонут в тишине осеннего леса, тогда она осмеливается всмотреться в переплетения корней дерева, под которым притаились они с Кадзу. Кадзу. Она рывком оборачивается, смотрит на него, чутким слухом улавливает медленное тихое дыхание. Волна беспокойства, липкой волной прокатившаяся по телу лисицы, отступает, и кицунэ накрывает мёрзнущие сырые лапы пушистым тёплым хвостом, смотрит на побледневшее лицо бывшего пленника, который лежит в листве без сознания. Такая рана для одного, даже молодого и крепкого мужчины — это слишком, и Мэй старается не думать о том, что ей придётся зашивать её. Пушистое тело окончательно слабеет и начинает мерзнуть после всех побегов, ночи в ледяном сарае и простуды. Кицунэ сонно моргает, ложится рядом с Кадзу и вытягивается вдоль его бока, стараясь отдать побольше тепла вопреки крикам воспалённого сознания, что ей самой нужно погреться. Ему нужнее. Она живучая, справится — он раненый и слабый сейчас. Она вспоминает, как ловко и профессионально дрался там, в тюрьме, а потом и в тоннеле, этот таинственный красивый… Кто? Самурай? Вряд ли, стал бы самурай доводить свою жизнь до тюрьмы. Ронин? Настолько отчаялся или решил сбежать от сэппуку? Разбойник? Настолько ловкий, владеющий такими безукоризненными боевыми приёмами? Ниндзя? Кицунэ пробует горько-солёное, с привкусом стали слово на вкус. Ниндзя, синоби — ей не хочется верить, но всё сходится. Бесшумная, быстрая поступь, мгновенная реакция, острый ум, способный просчитывать всё наперёд, сильное жилистое тело. Она про себя думает, что не станет делать поспешных выводов и подождёт, что он сам скажет. И скажет ли. Бесполезно бояться, верить предрассудкам — он не убил её и вряд ли убьёт потом, да и Кицунэ ли верить людскому трёпу и суевериям? Девушке-лисице, ведьме, злобной и страшной, из тех, кого во все века стремились сжечь на костре? Она подождёт и не будет царапать душу бессмысленными терзаниями, а сейчас просто закроет сухие от усталости глаза и будь что будет. У неё слишком остывшая кровь, чтобы бояться. Мэй аккуратно выжала кусок тряпицы и снова освободила от кимоно мужскую грудь и плечи. Стала аккуратно, не задевая рану и не нажимая, стирать пыль с ключиц, живота и рук. Протёрла шею, оставляя мелкие капельки влаги на коже, провела куском ткани по плечу, пальцами легко коснулась натянутых мышц. Кицунэ даже не удивилась, услышав шершавый тихий голос. — Даже если ты очень постараешься… Боюсь, у нас сейчас ничего не выйдет. Мэй не стала сдерживать лёгкий смешок и приятно разлетевшиеся под грудью тёплые искорки от его хитрого, но ласкового прищура и мягкой улыбки. — Если я здесь посильнее надавлю, ты потеряешь сознание? — как бы невзначай поинтересовалась кицунэ, надевая на лицо деланное безразличие. Кадзу снова слегка улыбнулся. Она обтёрла его спину, поправила бинты, помогла одеться. Огонь тихо потрескивал, когда Мэй легла рядом с Кадзу, обняв, как и прежде, подумала, что всё это так странно — впервые в жизни настолько доверять тому, о ком всегда предупреждали и госпожа Сумико, и людская молва. Тому, кто в оскалившемся мире не метнул нож в спину, не бросил на растерзание, не избавился, как от ненужного старого хлама, который уже отслужил своё. По крайней мере в ком-то она могла быть уверена — в ком-то, кто узнал её такой, какая она сейчас, кто не испугался лисьей шкуры и древнего колдовства. Значит, он знал, что этого бояться не стоит. Огонь ещё потрескивал, когда Кадзу тихо обнял её за плечо.