Часть 1

В эти дни вестибюль министерства выглядел еще более оживленно, чем обычно. Лишними здесь были только журналисты, с десяток вызванных свидетелей и близкие тех, чьи дела сейчас рассматривал Визенгамот, — и все же казалось, что количество людей в коридорах и кабинетах увеличилось чуть ли ни вдвое. Андромеда не знала, зачем пришла на это заседание. Больше двадцати пяти лет прошло с тех пор, как она захлопнула дверь дома, в котором выросла. Хотелось бы сказать, что это был не ее выбор и не ее решение, но тогда она не хуже чем сейчас понимала, что именно сделала. И зачем. И не в любви было дело или, во всяком случае, не только в ней. Но сегодня она два часа провела на трибунах зала заседаний Визенгамота, почти не слушая, что говорит Люциус и вызванные на дознание свидетели, а всматриваясь в знакомое, все такое же обманчиво-хрупкое лицо Нарциссы. Она почти не изменилась за эти двадцать пять лет. Такие же плавные движения, неподвижные мышцы лица, гордо вздернутый носик и горящие, живые глаза цвета расплавленного серебра. Странно, они встречались много раз за эти годы, сталкивались то в Мунго, то в министерстве, и никогда раньше Андромеда не обращала внимания на то, насколько на самом деле Нарцисса осталась прежней. Двери лифта раскрылись с глухим скрежетом, и Андромеда столкнулась нос к носу с предметом своих размышлений. Миссис Малфой смотрела четко вперед, на толпу журналистов, резво двинувшихся ей навстречу. Рядом с залом суда был камин, на время подключенный к сети специально для того, чтобы участники процессов могли покинуть здание, минуя любопытную толпу и вспышки колдокамер. Но Нарцисса не стала им пользоваться. Они никогда не пряталась. Ни от кого. Кроме отлученной от семьи сестры. Все эти годы они делали вид, что незнакомы, и при случайных встречах расходились не то что не здороваясь, а даже не попытавшись посмотреть друг другу в глаза. И война тут была совершенно ни при чем. — Здравствуй, Андромеда, — миссис Малфой улыбнулась краешками губ и чуть повернула голову так, чтобы журналисты не заметили ее мимики. Андромеда. Гарри тоже, единственный из всех, называл ее так, но в его устах это звучало правильно. Дома ее звали Энди. За беспокойный нрав, любовь к полетам и неженски сильный удар слева. Однокурсники выбрали другое сокращение, обращаясь к ней «Дора». Коллеги называли ее Блэк. Она начала работать за несколько лет до замужества: слизеринская практичность не позволила порвать с семьей, не обзаведясь хоть каким-то финансовым фундаментом. Фамилию Андромеда сменила, а имя осталось. Тед звал ее Дромедой. Эту же манеру переняли некоторые их друзья. А Энди — Энди осталась там, за закрытыми дверями дома, в котором она выросла. Навсегда. * * * «Иногда мне хочется, чтобы все вернулось», — думала Андромеда, глядя на темные окна дома на площади Гриммо. Гарри отдал дом в распоряжение Ордена Феникса, который отлавливал попрятавшихся Упивающихся вместе с аврорами. Кажется, мальчик еще не понял, что ему делать с этой грудой камней. А может, он пока даже не пытался это понять. Все вставало перед глазами так четко, будто это было вчера. Сияющие огни рождественского дерева, искрящийся снег на карнизах, огонь старого камина, интерьеры спален и гостиных, аромат цветов, расползающийся по дому каждую весну. И старый гобелен на стене. Нет, Андромеда ни минуты не жалела о своем выборе. Слишком дорогую цену пришлось бы платить за то, чтобы быть Блэк. Ведь Блэки не прощают инакомыслия. «Кто не с нами, тот против нас» — вот их настоящий девиз. А любовь… Любила ли она Теда на самом деле, или выбрала его просто потому, что именно такой выбор заставил бы ее сжечь все мосты? И избавится ли она когда-нибудь от этого вопроса, нет-нет да всплывавшего на краю сознания вот уже четверть века, а сейчас еще чаще, чем обычно? И все же временами Андромеде казалось, что на этих сожженных мостах она оставила больше, чем следовало. Что пламя борьбы за право иметь свое мнение поглотило какую-то очень важную часть — нет, не ее жизни — ее души. — Иногда мне хочется, чтобы все вернулось, — произнес рядом тихий голос. Андромеда почему-то совсем не удивилась. Как будто не было ничего естественнее этой встречи — там, где ни одна из них (и она была в этом уверена) не появлялась уже много лет, — и этой произнесенной как будто в пространство фразы, словно вытащенной из ее сознания искусным легилиментом — хотя не родился еще тот легилимент, который смог бы проникнуть в ее сознание незамеченным. — Нарцисса?.. — Андромеда не повернула головы. И сама не знала, о чем спросила — и спросила ли о чем-то вообще. Может, просто признала, что слышала эти слова и готова продолжать разговор на эту тему — как бывало когда-то в том самом, так ярко стоящем сейчас перед глазами прошлом. — Чтобы получить второй шанс. — Нарцисса тоже смотрела только на старый особняк с темными окнами. — Я хотела уйти из этого дома, не оглядываясь. Но так, чтобы не порывать с семьей окончательно. На поверку оказалось, что полумеры не для нас. Кто бы мог подумать? — Нарцисса скосила глаза в ее сторону и усмехнулась, горько и немного нежно. — «Toujours pur» никого не отпускает. А в жизни должно быть место для полета. — В жизни должны быть не только крылья, но и корни, — произнесла Андромеда. Почти машинально — как будто не эту старую истину она гнала из своего сознания уже четверть века. — Только у Блэков так не бывает. А я все равно — Блэк. — Ты — Цисси. Они смотрели друг другу в глаза — впервые за все эти годы, — и Андромеде казалось: она чувствует, кожей, сердцем, каждым нервом, как затягивавшее ее слишком высоко, в безвоздушное пространство, небо расступается, позволяя снова ощутить под ногами твердую почву. — Я знаю: ты думаешь, что я здесь из-за… всего этого. — Не думаю, — совершенно искренне ответила Андромеда. — Люциус уже оправдан. Так зачем? — Может, я хочу попробовать взлететь. Помнишь? Тихий смех, детские тайны, свободный полет с третьего этажа вниз — нелепые попытки вызвать свою стихийную магию. Перепуганные эльфы, беспокойный гнев отца и самайновские ночи. Конечно, она помнила. — Может, заглянем к Флориану? Мерлин, какое безумие! Ведь двадцать пять лет, двадцать пять лет, две войны и могилы: четыре и одна. Навечно четыре и одна. Так что же они сейчас делают? Разве это возможно? — Конечно. Энди. Конец