Гарри?

Самому знаменитому ребёнку волшебного мира не спится уже третий день. В его голове ненужные мысли, а в руках судьба значительной части человечества, и он совсем не помнит, когда в последний раз по-настоящему высыпался — может год назад, может три, а может с тех пор, как он перестал быть ребенком, и не просыпался вовсе. На потолке игриво бегает свет фар проезжающих мимо машин. Он считает свои пальцы, — все ли на месте? — выстукивает на матрасе понятную лишь ему одному мелодию, перебирает в голове спонтанные воспоминания, шепотом ругается на слишком душный ветер, который дует в лицо из открытого нараспашку окна и думает о том, как здорово было бы убежать из этого проклятого дома прямо сейчас. Взять такси до края вселенной с всего пятью баксами и упаковкой от шоколадной лягушки в кармане, умчать на забытую богом звезду и понадеяться, что никто не заметит пропажи. Понадеяться, что все лишь разведут руками и скажут: «Ох, какая досада, Гарри Поттера больше с нами нет», а потом забудут и никогда о нём больше не вспомнят. Что по его уходу что-то щелкнет в голове у всех, кому он так отчаянно противостоит все эти годы, и они последуют его примеру и освободят хороших людей от всех их проблем. Что мир никогде не станет хуже, а жизнь сложнее, никому никогда не придется страдать и подвергать себя опасности, и что он, наконец, сможет чувствовать себя шестнадцатилетним подростком, а не героем, на которого возложена вся надежда каждого случайного прохожего в Косом Переулке, в собственной школе, в дешёвом пабе в пригороде Лондона или в любой точке за пределами Земли. Гарри Поттер хочет кричать в подушку и он готов разбудить ради этого всё семейство Дурслей, потому что если он ещё хоть секунду продержит свои мысли внутри себя, он точно ими задохнется. Ответственность, кажется, смотрит на него прямо с потолка, прожигает взглядом и желает, чтобы он поскорее умер. Иначе как объяснить то, насколько быстро она растет с каждым годом, насколько отличается от ответственности любого другого человека? И он чувствует себя брошенным на плоту в океан, совсем один в своей борьбе насмерть, лицом к лицу со всем вселенским злом. Пути назад не существует, каждый шаг вперед терновником впивается в ступни, а над головой лишь темно-синяя пелена беспросветных облаков, у которой нет начала, и вряд ли когда-нибудь будет конец. Он вдруг бросается к письменному столу, берёт бумагу и первый попавшийся карандаш (красный, явно прошедший с ним путь аж из чулана под лестницей) и начинает писать. Царапает: «Гермиона, у тебя случайно не завалялось парочки десятков пузырьков со снотворным?», разрывает лист в клочья и думает о том, насколько мягкие, наверное, облака летом, когда даже издалека они похожи на сладкую вату. Он как никто другой знает, что такое боль. Он видел её собственными глазами — тихую, неприментую, облаченную в черные одежды, со сверкающими глазами и тупым ржавым ножом за спиной. Она хитра и немногословна, приходит из ниоткуда, причем только тогда, когда в жизни у тебя всё наконец становится хорошо, плетёт паутину своих туманов и закрывает подолом платья солнце — чтобы хорошо больше не было. И Гарри выпала честь быть её правой рукой, и поэтому она готова хоть целую вечность сыпать своими дарами прямо в его карманы, класть их под подушку и присылать по почте, а когда узнаёт, что Гарри замышляет против неё заговор, заваливать его ими с ног до головы. Ему очень знакома картина, когда за завтраком, читая свежую газету и элегантно глоток за глотком отпивая дорогой кофе из кружки, она сидит за его столом, и как только он появляется на кухне, отодвтгает для него стул и мурлычет: «Доброе утро, Гарри. Надеюсь ты помнишь, кто ты такой, Гарри». И он думает: «Ах да, ну конечно», и теперь он снова несчастен, как вчера, как завтра, как за миллион лет до этого. Он слишком отличается от всех тех, кого знает сам. Он никогда не будет и близко стоять с оптимизмом Рона или находчивостью Гермионы, никогда не сможет похвастаться добротой Сириуса, самоотверженностью профессора Люпина или простотой чертового Невилла Долгопупса, никогда не увидит этот мир, как видят его Фред, Джордж или Полумна, в глазах которых все вокруг представляется таким простым и до бесконечности интересным, что и сложности на фоне безграничного восхищения окружающим кажутся чем-то крайне веселым и не стоящем ни грамма внимания. Потому что он просто ходячая неприятность, которая несет за собой другую — гадкую, склизкую, убийственную. Потому что слишком много знает, от него слишком многое зависит, и всё, с чем он сталкивается на пути каждый день — это смерть, страх и отчаяние, которые, как ни крути, едва ли будут смешнее плохой отметки за СОВ или испорченного пергамента. Потому что такие, как он, рождаются только чтобы умереть, и о хоть вполовину такой же счастливой жизни, как у своих друзей, национальному герою остается видеть одни лишь сны, как сильно бы он не пытался делать вид, что в ней не нуждается. Когда тебе одиннадцать, ты не видишь ничего дальше своего носа, и можешь четко проследить, как мир вертится вокруг тебя. Как спиралью огибает твою голову, как набирает обороты, один за другим, быстрее и быстрее, и куда бы ты не пошел, он будет продолжать вращаться. И на каждом шагу ты самый важный, самый уникальный, ты — центральная точка, нулевой километр. Ты мал и неопытен, и все крутятся над тобой, как тад новорожденным, только в случае Гарри ещё и оберегают от верной гибели, и что бы ты не делал — ты всегда герой. Всегда нужен. Всегда везунчик. Но в какой-то момент один-единственный винтик этого механизма внезапно выкручивается, теряется где-то в траве, и его работа постепенно замедляется, пока вовсе не прекратится. И теперь ты остаешься один на один с миром, в котором прежде не жил, в котором не узнаешь свое веселое уютное пристанище, каким он был годы назад, и тебе остается только думать: «Когда, черт возьми, я повернул не туда?» Когда Гарри был ребенком, мир был за него. А сейчас, когда люди умирают каждый день по его вине, когда где-то на другом конце света планируется магический переворот во главе с его змеиным началом, мир поворачивается к нему лицом, как солнечный диск во время затмения, своей темнейшей стороной. Счастья не существует, сказка закончилась навсегда, а по утрам вместо залитой светом комнаты, пестрящей красными полотенцами, покрывалами, капюшонами мантий и щеками однокрусников, его встречает холодный промозглый Азкабан в уменьшеном виде, где Рон будит его посреди ночи, шепча: «Гарри, ты кричал во сне». Сколько лет должно пройти, чтобы все это закончилось, сколько дорог к счастью должно быть протоптано, сколько слез пролито? Сколько невинных жизней должно быть отнято, сколько непростительных заклинаний произнесено? Может бессчетное множество, может ровно столько же, сколько звезд видно с Земли, а может уже прямо сейчас самый последний человек умирает за него и сам не понимает, как ставит точку во всей этой истории со сломанными судьбами, страхом и властью полумертвого злодея в черной мантии? Может Гарри стоит лишь заснуть, и уже наутро он получит свежий номер «Ежедневного Пророка», в котором на первой полосе будет красоваться торжественное «Тот-Кого-Нельзя-Называть навсегда побежден»? И он преставляет, как испачканные в чернилах рабочие громко произносят своим томным басом нужное заклинание, пресс станка с шумом падает на бумагу и поднимается вновь, а волшебный конвейер продвигается вперед, неся на себе страницы будущей газеты, пестрящей живыми фотографиями улыбающихся чему-то людей. А потом рабочие снимают свои фартуки и толпятся возле буфета редакции на перерыве, обсуждая с краснощекими машинистками благую весть — зло повержено, и больше ничто им не угражает. Ну разве что выговор за то, что в имени «Гарри Поттер» допущено аж две ошибки. «Мистер Поттер!» - приходит ему на ум. Колин Криви стоит перед ним, взъерошенный и неопрятный, а блики света затеяли игру в его золотистых волосах. Он держит в руках помятый блокнот, который явно пережил не одну случайную стирку с мантией, и смешно хмурит брови, напуская на себя вид важного министра. - «Можно взять у вас интервью?» «О да, господин Криви, конечно, с превеликим удовольствием!» - поддерживает спектакль Гарри и слышит, как Гермиона хихикает где-то за его плечом. «Ну что ж, первый вопрос...» - Колин выводит что-то на листке и обводит сидящих за длинным дубовым столом друзей серьезнейшим взглядом. - «Начнем с простого. Что вы предпочитаете есть на обед — овощной салат или макароны с сыром?» «Конечно макароны с сыром, терпеть не могу овощи!» - и Гарри морщится так, будто его сейчас стошнит, и высовывает язык для достоверности. «Особенно помидоры и Драко Малфоя», - поддакивает Рон. «Здорово, так и запишем! Дальше, э-ээ... Кого из Хогвартса вы пригласили бы на бал?» - Колин улыбается в предвкушении того, что узнает какой-нибудь секретик местной знаменитости и надеется, что ему разрешат его кому-нибудь рассказать. «А попробуйте угадать», - лукаво протягивает Гарри, Гермиона возмущается: «Ой, давай-ка без загадок на этот раз! Нам всем ведь тоже интересно!», а Рон говорит ей на ухо так, чтобы слышали все: «Да брось, он просто уже третий год сохнет по Филчу и боится, что мы будем его за это дразнить». И по полупустому Большому залу проносится их смех, который вскоре растворяется в звуках чужих разговоров и лязгающих о тарелки столовых приборов. Колин смеётся, и смех его звонким колокольчиком выделяется на фоне ломающихся подростковых голосов, а лицо такое чистое и светлое, словно в этой жизни ему суждено лишь только улыбаться. «Следующее», - говорит он, снова чиркая в блокноте. - «Поделитесь секретом своей популярности, пожалуйста!» «Ну, я отличный ловец и абсолютный красавчик! Самый красивый ловец в истории Хогвартса, это точно!» - Гарри гордо проводит ладонью по волосам над ухом. - «А ещё я лучше всех в школе ловлю бладжер своим лицом. Лучше самого Оливера Вуда!» «И не поспоришь ведь», - ухмыляется Гермиона. Криви улыбается. «Нет!» - говорит он. - «Не угадал!» Гарри снова хохочет и возмущенно всплескивает руками: «Не хочешь ли ты сказать, что знаешь секрет моего успеха лучше меня самого?» «Да!» - говорит Колин. И друзья ждут каких угодно шуток и преувеличений, готовятся смеяться над любой чепухой, которая только придет ему на ум, но холодеют, меняются в лице слишком резко, будто кто-то переключился на другую волну на волшебном радио, потому что Колин говорит: «Твой шрам!» «Следующий вопрос — ты ненавидишь того, кто его оставил?» И сквозь гудение в голове Гарри чувствует, как Гермиона хватает его за запястье, держит так крепко, что становится больно, и он не может ничего сказать, — шевелит губами, но не произносит не звука, будто слова встали поперек горла и не желают выходить, неловко улыбается и хихикает, пока в груди учащается ритм сердца: тук-тук, тук-тук. В мраморный пол Большого зала так и хочется впиться взглядом и не поднимать глаза на всех остальных, пока Гермиона ведет его отсюда прочь, бросает нервное «Колин, было весело, но нам пора идти!», хотя все прекрасно знают, что до занятий остается целых полчаса, и глубоко вздыхает прямо ему на ухо, а Рон плетется где-то позади и уплетает недоеденный завтрак за обе щеки, остатки которого так и валятся у него из рук. Над Тисовой улицей сгущаются облака, и звездного неба теперь совсем за ними не видно. Ветер становится все сильнее и развевает застиранные занавески, которые в свете блеклой луны сейчас как никогда похожи на привидений. В этом мгновении хочется раствориться, потерять свое материальное тело и просочиться сквозь щели половиц, заполнить собой весь дом, весь город, весь мир, лишь бы только не ощущать ничего, не думать, не двигаться. Очередная попытка обратиться в ничто наверняка увенчается провалом, и Гарри снова закрывает глаза. Он знает, что его друзья беспокоятся о нем, так как за все лето не получили от него ни одного письма. Гермиона, наверное, сейчас просто сходит с ума, думает, что Гарри определенно опасно заболел, раз за все это время он не написал ни слова, а Рон наверняка уже мчит сюда на какой-нибудь заколдованной маггловской штуке в компании близнецов. Но, быть может, они знают, что их письма может изъять дядя Вернон, знают, что он может запретить выпускать Буклю из клетки, и поэтому со смирением надеются, что с Гарри ничего серьезного не случилось. Но от написания письма даже в эту самую секунду его ничего не останавливает, — Дурсли спят крепким сном, на улице ни души, а на столе стопка новенькой бумаги ждет не дождется, когда ее коснется его перо, —он просто хочет заставить своих друзей наконец понять, что он не нуждается в опеке, а значит и в отчетах о своем здоровье. Но не может и обидеть их, не хочет избегать их внимания, не хочет, чтобы они волновались о нем и каждый вечер снова брали перья, снова стучали по донышку чернильницы, снова строчили на пергаменте изо дня в день: «Гарри, ты в порядке?», «Гарри, тебе нужна помощь?», «Гарри, ты можешь нам доверять», а потом ложились спать, просыпались, проживали в точности такой же день, а потом садились за стол снова и начинали все заново. Просто потому, что он слишком их любит. Его друзья, стоит заметить, — самые лучшие люди на свете, и он говорит это без всяких преувеличений. Они добровольно прошли с ним путь с самого начала и наверняка дойдут до самого конца, поэтому если бы не они, он бы уже давно сдался. Рука об руку, дружно и слаженно они пробивались через леденящую кровь бурю самых сложных испытаний, и пока все остальные детишки их возраста спокойно спали, они блуждали по коридорам Хогвартса под покровом ночи и каждый раз натыкались на все новые опасности. Без них он не был бы собой, не был бы тем, кто он сейчас, и может быть даже наоборот — не был бы никем. Когда Гарри в какой уже раз за эту ночь закрыл глаза в попытке заснуть, внезапно и абсолютно непрошено перед ним возникла странная картинка. Ощущалось это так, будто кровать его испарилась, и он мгновенно провалился в бездну под ней, которая так и манила бархатом своей темноты. Он вдруг ясно и отчетливо увидел, как сидит в тесном салоне машины на середине заднего сидения, своей ногой чувствуя бедро Гермионы. Она нервно шарит в рюкзаке рукой и наконец достает оттуда телефон без единой царапины, с экрана которого на нее смотрит актер модного сериала, а часы показывают ровно десять часов утра. Потом она видит, как Рон, вдавившись в кресло, шуршит пакетом из «МакДоналдса», нащупывая там уже третий бургер за утро, и, перегнувшись через Гарри, шлепает его по рукам. — Хватит есть! - говорит она. Ее привычный тон всезнайки, надутые губы и взъерошенные волосы точно такие же, как на самом деле. - Оставь и нам! Рон виновато прячет пакет в карман-сетку переднего сидения. За окном светит яркое солнце, слепя глаза, а из машинного радио доносится тихая мелодия. Гарри часто думал о том, что было бы, если он и все его друзья жили в мире, где нет ни смерти, ни жизни, никаких трудностей и испытаний, если бы жили жизнью подростков, не заслуживших того, что преследовало их в настоящем. И он точно знал, что если, видя этот странный сон, он спросит кого-то, кто такой Волан-де-Морт, все покрутят пальцем у виска. Точно знал, что, будь его воля, он остался бы здесь навсегда вместе с ними, чтобы не дать хотя бы не им, а их копиям в его собственном воображении познать весь тот ужас, что познал он сам. На Гарри — синяя рубашка в клетку и грязные кеды, бледные от времени, на Роне — футболка с логотипом какой-то инди-группы, а Гермиона скрестила на груди рукава джинсовой куртки. Все слишком обычное, слишком простое, и это нравилось и отторгало одновременно. Никаких черных мантий, никаких волшебных школ, никакой угрозы нападения сумасшедшего слизеринца, ничего. Только забытая когда-то вселенная, в которой дорогие ему люди не обречены на страдания и могут остаться здесь юными и прекрасными на веки вечные. Двери машины с хлопком открываются с обеих сторон, и на передних сидениях уже светятся лица близнецов Уизли. — Ну-ка потеснитесь, ребята! - улыбается Джордж во все зубы. — А то Джинни не поместится! - подхватывает за ним Фред и кивает в сторону окна. За стеклом она, румяная и как никогда счастливая, волочит за собой сумку, поправляя развеваемые ветром волосы. Она одета в легкое летнее платье и бежевые сандалии на застежке, от света которых по тенистой траве бегает солнечный зайчик. Гермиона толкает Гарри в бок, чтобы тот подвинулся, хотя в машине места даже для них троих не особо хватает, и он чувствует, как больно локоть Рона впивается ему под ребро. Джинни машет всем рукой, приветствуя, и кое-как вклинивается между подругой и дверью. В ее волосах золотом отливает рыжее солнце, а глаза радостно сверкают, как у маленькой девочки, и Гарри узнает в ней ту Джинни, которую знает сам — живую, чистую и солнечную. — Ну что, все уселись? Ремни пристегнули? - слышится с передних сидений и откликается громким «Да!» с задних. - Тогда поехали! И машина трогается с места. Гарри проваливается в сон.