Часть 1

— Я слышал недавно легенду. — Киф многозначительно придвинулся вперед к товарищам, сидящим по ту сторону тлеющего кострища. — Мне ее рассказал один старик. Знать не знаю его, подсел ко мне в таверне… — В таверне? — румяная девочка перестала ворошить палочкой угли и брезгливо скривила губы. — Старикан немного как не в себе был. — Киф посмотрел на кострище. Ему не понравилось то, как Лел глянула на него исподлобья и хмыкнула. Ну и что? Что с того-то? Может он в таверну по делам забегал? Вечно эти девчонки придумывают и потом еще ротики кривят. Парнишка подсел еще поближе и продолжил, — воняло от него как от вороньего помета. Честн-слово. Слюни даже капали… Я отсяду — он ко мне подвигается. И за руку все хотел взять. Я хотел уйти уже, а он как схватил меня прямо за шиворот и начал кряхтеть что-то. Еле понял что… Киф потрогал нос и шмыгнул, задумчиво уставившись на мягко потрескивающие угли. Двое ребят, сидящих в кружке вокруг костра, уставились на Кифа, ожидая когда тот продолжит. — А она не сгорит? — Киф взволнованно отобрал палочку у Лел и принялся разгребать угольки и золу, ища в ней перемазанные клубни картофеля. Есть хотелось жутко, а они уже битый час сидят на берегу и ждут. — Не сгорит. Большие сильно, пусть еще лежат. — Более взрослый на вид паренек отобрал у Кифа палочку и накидал все угли обратно в кучку. — Терпение имей. Так что за легенда-то? Мальчик вздохнул и прижал босые ноги на массивный камень, лежащий около костра. Булыжник от огня потеплел и было приятно погреть о него замерзшие ступни. Киф показал язык и передразнил старшего товарища: «Терпение имей!». Того это только улыбнуло. — Не знаю. Я никогда ее раньше не слышал. Да и не понял много, дед совсем языком не владел… Сказал, все началось в плохие времена, когда короли забыли про свой народ. Забыли и почернели сердцем. Убивали, продавали другим королям в рабство, прикрывая все словами о выборе и выходе. Но что смысл прикрывать рукой голую женщину? Не видно одного — видно другое. Королевство пропиталось гневом и сгнило, а народ-то весь жил в рабстве в соседней стране. Народ еще не сгнил. Он жил и лелеял в своем сердце надежду на освобождение. Надежду, которую им дал Кхэ. Кхэ, как он сам себя называл, появился как будто из ниоткуда. А может всегда и был среди грязных исхудалых рабов. Никто не помнит и не знает. Он был прост как веточка, но что-то в нем притягивало людей, заставляло верить и трепетать сердца. Что-то, что нельзя облечь в слова. Парень или уже мужчина с волосами, заплетенными в короткую косу, был полон решимости и сострадания. Он взял на себя слишком многое. Он принял на свои плечи груз надежды целого народа. Кажется, как я понял, Кхэ с другими решительными рабами замыслили против стражи. Они выходили каждую ночь, перед рассветом, когда остальные отдыхали, и на протяжении нескольких месяцев незамеченными портили надсмотрщикам кровь и жизнь. Выгребая по песчинке, они надеялись расчистить эту паршивую яму, где люди угнетают других людей. Но действуя так медленно они только больше приближали свою погибель. Ведь рано или поздно их найдут, поймают и накажут за умыслы против их хозяина. Так и случилось. В один из дней беспрестанных щелканий хлыстов и стонов боли, человека, преследовавшего великие цели, подкараулила неудача… Мальчик замолк, силясь вспомнить дальнейшие слова старика. Он не был уверен в том, что помнит. Кажется, старик сказал, что один из соучастников Кхэ предал их, сдав стражникам. Или он из страха случайно сболтнул лишнего. Киф никак не мог уловить эту деталь. Но ясно помнил следующее: сердце Кхэ жило и существовало состраданием, и он заступился за беднягу, которого уже почти положили под смертельные удары кнута, неважно предал тот их по случайности или со злого умысла. Тишину между товарищами нарушали только слабый плеск волн о камни да ветер, шелестящий ветвями и поддувающий дотлевающие угли. Старший, подперев рукой голову, сидел на сухой коряге и также пытался кое-что вспомнить. — Где-то я слышал это имя. Кхэ. — А я впервые — румяная Лел подобрала аккуратно под себя ноги и расправила складки юбки, — снова какая-то история о герое. Вы мальчишки постоянно о них рассказываете. Наверное ты уже просто слышал эту легенду. Но забыл. — Она безразлично пожала плечами. Старший в ответ покачал головой, но не стал спорить и вновь воззрился на Кифа. Тот посмотрел в ответ и неуверенно продолжил: — Кхэ и остальных зачинщиков поймали. Старик совсем непонятно мямлил. Вроде как Кхэ заступился за одного из товарищей, которого собирались казнить, и сказал, что это он придумал. Главный надзиратель видел решимость Кхэ и знал, что через этого мужчину, склонившего перед ним колени, можно действовать на рабов. Они уже были обречены: их страны уже нет, а родина стала полем боя и лакомым кусочком для соседних королевств. Убегут, но куда? Будут жить под прицелом клинков? Эти жалкие отчаявшиеся люди цеплялись за свои корни, как ядовитый плющ усиками крепится к прочной стене, хотя для них было лучше оставаться в рабстве: тут есть еда и кров, и нет войн. Единственное, что зажигает в этих рабах огонь, это Кхэ. Но просто избавиться от него было слишком просто. Главный надсмотрщик имел безжалостное сердце. — Ты когда научился так складно петь? — Лел не удержалась от колкости, которая уже долгое время рвалась слететь с языка. — Я просто говорю то, что говорил старик. Будешь мешать — ничего больше не расскажу. Киф поерзал на своей коряге. Девочка дернула носом и посмотрела на старшего. Он слушал Кифа в одно ухо и все еще пытался вспомнить, где же слышал это имя. Когда мальчишеский ломкий голос смолк, старший встрепенулся и посмотрел на ребят, сидящих в неловких позах. Вздохнув, он поворошил угли и, обернув ладонь тряпицей, достал из самого сердца кострища большой черный клубень. — Ну вот. Я же говорил, что сгорит все. — Не сгорит, — старший вытащил из штанов небольшой ножичек и принялся аккуратно сдирать обугленную кожицу с картофеля. От розоватого мягкого клубня шел пар, так что у всех во рту скопилась слюна. Киф достал свой платочек, радуясь, что очень кстати прихватил сегодня чистый. Он протянул руку, чтобы старший отдал первый картофель ему, но тот передал клубень, завернутый в тряпицу, Лел. Кифу осталось только сглотнуть и смотреть с надеждой, как старший вытаскивает и чистит вторую картофелину. Лел уже принялась со всей силы дуть, перебрасывая клубень из одной руки в другую — даже через ткань он обжигал ладони. Старший очистил последнюю картошку для себя, и вокруг костра снова стало тихо. Ветерок, дующий от озера, тоже смолк. Пока Киф осторожно ел обжигающую и хрустящую мякоть, он то и дело бросал короткие взгляды на Лел. На то как она старательно вытирала пальцы и губы о платочек, вышитый листьями и цветами, то и дело поправляла юбку. Парень нахмурился. Этот образ Лел перед глазами совсем отличался от образа в его воспоминаниях, и, повторяя недавнюю ее интонацию, он бросил: " Когда это научилась таким манерам?». Девочка моментально фыркнула и незлобно парировала: «Манерам не учатся, дурачок, я — женщина, манеры были у меня с рождения». Киф на это только похлопал глазами. — Но совсем недавно ты кричала, что юбки носить неудобно. Они постоянно путаются между ногами… — А ты совсем недавно говорил, что пиво это не вкусно. Но сам распиваешь его в таверне! Пока граф не видит. — Ты…я не пил! — Мальчик почувствовал, что его подловили, щеки загорелись, и он замолк, лелея свою задетую мальчишескую гордость. Он действительно зашел тогда в таверну не по поручению, а просто из любопытства. Его тянуло попробовать. Он почувствовал себя взрослее и мужественнее, когда выпил первую кружку под дружный хохот подбадривающих его мужчин. Но признаваться в том, что он почти мгновенно изменил своим же словам?! Ну уж нет. Тем более этой Лелее! — Перестаньте. — Старший немного устало вздохнул, съев последний кусок картофелины, и пожал плечами. — Все мы меняемся. — Все, кроме Кифа. — Лел встала и принялась отряхивать подол юбки, потом как будто Кифа и не было рядом с ними, повернулась к старшему и вернула тряпицу, — мне пора. Матушка обещала научить меня кое-чему. Пока. Девочка зашагала в сторону рощи, перепрыгивая по камням, которыми был завален весь берег озера. Она ушла полностью уверенная, что оставила, как и учила ее мама, впечатление взрослой и мудрой женщины. Оба парня проводили ее только непонимающими взглядами. — Пошли тоже. Скоро стемнеет. Киф кивнул и запихал в рот последний уже остывший кусок картошки. Он проворно вскочил с коряги, схватил с большого булыжника два деревянных меча и свои ботинки. По камням было неудобно ходить в обуви, а Киф и старший часто выбирались к озеру, чтобы попрактиковаться на мечах. Киф однажды слышал, что во время тренировок нужно еще ставить много препятствий, поэтому теперь несколько раз в неделю он и старший по оружию скакали по булыжникам как горные козлы. Старший завернул мечи в тряпицу, в которой как раз подавал клубень Лелее, и спрятал их в полую и гладкую корягу. Ее плотно придавило между камнями, так что можно было не опасаться, что ее смоет или унесет сильным ветром. Парень выпрямился и потянулся, разминая затекшую спину. Все же быстрее было прийти домой и поесть там. Но из уважения к Лел, которая проделала весь путь к ним через рощу в новой юбке только для того, чтобы принести свежие клубни картофеля, он уговорил Кифа остаться и разжечь костер. Мальчик в это время ковырялся в ботинке, пытаясь вытащить заскочившего внутрь кузнечика. — Так чем заканчивается эта легенда о Кхэ? Его убили? — Нет… — Киф наконец вытряхнул полумертвую букашку и надел ботинок. Он ловко перепрыгнул через тлеющее кострище к старшему, и они вдвоем двинулись вдоль берега, по другому пути — более быстрому, чем тот, по которому ушла Лел. — Главный надсмотрщик решил оставить его живым примером для остальных рабов. Он приказал увести Кхэ на скалу — самую высокую, чтобы она была видна из всех частей лагеря. И такая была. Крутая скала почти в самом его сердце. Прямо под ней располагались хибарки рабов. На самом краю скалы надсмотрщики установили два крепких каменных столба, а между ними протянули цепь, к которой и приковали Кхэ. Его избили плетью до крови. Его спина стала похожа на разобранный воронами кусок мяса. Первые дни он стойко выносил наказание и оставался на ногах, смотря вниз. Каждый день, когда он просыпался с рассветом и засыпал обессиленный от боли глубокой ночью, он видел как народ, который он должен был привести на свободу, угасает под тяжестью рабства. А народ видел его. Видел как на пятый день Кхэ, окончательно ослабев, подогнул ноги и безвольно повис на цепях, едва касаясь коленями земли. И глаза народа потухли вместе с надеждой. Надсмотрщики не давали Кхэ умереть: два раза в день они кормили его, укрывали от палящего солнца в жару и от ливня и хлещущего ветра в непогоду. Кхэ страдал. Даже когда раны на спине затянулись, его сердце все еще кровоточило. От презрения к себе, от отчаяния, от сострадания к людям, которым не смог помочь. Кхэ плакал. Слезы не высыхали на его щеках даже в самую сильную жару и капали под ноги, а потом, собравшись вместе, тонкими ручейками стекали вниз по скале, в расщелину, заполняя ее до краев соленой горечью. — Такого не бывает… — Это же легенда. Не мог же он всам-деле выплакать целое озеро? — Киф хохотнул, и непроизвольно посмотрел на водную рябую гладь. Он остановился и на мгновение задумался, всматриваясь в еле видимый дальний берег. Старший прошел чуть вперед и оглянулся на младшего. Вопрос провис между ними как бельевая веревка. Киф, моргнув, оторвал наконец взгляд от озера. — Однажды в лагерь ворвалась армия, идущая от одних завоеванных земель к новым, она была преисполнена жаждой побед. В лагере жили только рабы да полувоины — надсмотрщики. Все они были повержены. Кхэ никто не заметил. Его горло пересохло и он не мог кричать, чтобы обратить на себя внимание. Он хотел умереть вместе с людьми, которых не смог спасти. Он не достоин жить, когда они растерзанные лежат под скалой. Кхэ разодрал запястья в кровь, силясь освободиться из оков. Он рвался вперед, пытаясь сломать столбы. Он бы сломал себе кисти, но цепи не давали ему даже соединить вместе руки. Он как растение, которое тянет свои ростки к солнцу, тянулся всем телом к смерти. Но было бесполезно. Он слишком ослаб. С каждым днем голод и жажда одерживали над ним верх. Его сердце разрывалось и кричало. Каждый удар его отдавался в груди мучительными скрежетом. До последнего стука. Кхэ поднял голову, чтобы посмотреть на небо. Потрескавшиеся белые губы с трудом зашевелились, но из горла не вылетело ни звука. Выдохнув, Кхэ повис на цепях, наконец отдавая свою душу в руки смерти. Киф перепрыгнул на очередной камень, неудачно встав пяткой прямо на острый край. Зашипев, он выругался под нос. Старший, впечатленный легендой, пропустил это мимо ушей. Они шли в тишине до самой границы, где роща соприкасалась с каменной грядой. Наконец, старший осторожно сказал: — Я так и не могу вспомнить, где же слышал это имя. Крутится на языке… — Это еще не конец. Старик не успел закончить. Бетти вышвырнула его. Я только услышал что-то про бездну и чашу. — Чаша! — Старший спрыгнул с булыжника вниз на траву и резко развернулся, смотря снизу вверх на Кифа. — Чаша Кхэ. Я читал много рассказов и легенд о ней. — Читал? — Киф изумленно замер. — Ты умеешь читать? Старший молчал. Он смотрел неотрывно на мальчика, все еще стоящего на верхушке большого камня. Затем он осторожно кивнул головой: «Отец меня научил». Киф захотел выплюнуть свой желудок — зарождающаяся зависть туго скрутила его под ребрами. Иноф был старше его на три года и был всего лишь сыном крестьянина. И он умеет читать? В то время как Киф еле различает буквы, хотя живет уже год под опекой у графа? Мальчик поджал губы и наконец спрыгнул на землю. Он этого так не оставит. Как только вернется, сразу же попросит Тоу научить его читать. И писать! — Чаша Кхэ по одной из легенд может оживлять. В этой легенде еще говорилось об озере… Только оно было сладкое. Э-э. Озеро, что слаще меда, вычерпает чашей жаждущий воскрешения. — Старший постучал пальцем по губам, вспоминая в уме дальнейшие строчки, потом неуверенно продолжил, — поднесет к губам терпкие воды, напоив того, кто мертв много лет. И тогда страдающее сердце вырвется из оков. — И что это значит? — Не знаю… Я мог перепутать что-то, но все считают это обрядом для воскрешения мертвых. — Иноф пожал плечами, пытаясь не замечать чувств Кифа, написанных на его лице. Друг за другом они вышли на звериную узкую тропинку, петляющую между кустами и тонкими стволами деревьев. Вокруг звуки сменились с мерного плеска воды на щебетание птиц и шелест листьев. Киф шел впереди, ловко меняя направление там, где нужно свернуть с одной тропки на другую. Старший тихо брел следом. Он хорошо чувствовал эмоции других, и ничего не говорил, пока сам Киф не заговорит первым. Впереди между деревьями замелькали крыши домов. До самой развилки у кромки леса товарищи не разговаривали. Старший остановился. Тропинка расширялась и разветвлялась. Одна вела в сторону поместья графа. Другая — в деревню через поле. Киф посмотрел на Инофа.  — А что если это о воскрешении Кхэ? Старший даже сначала не понял, о чем тот говорит. Но эти слова заставили его чуть задуматься: — Дальше были еще строчки: сердце, обернувшись черным туманом, э-э… вернется к зияющей дыре… И тогда бездна опрокинется, тени умерших просыпятся обратно в мир живых и воскреснет… — Кто воскреснет? — Киф чувствовал, что фраза не окончена. — Не знаю. Дальше слова стерлись. Мальчик пнул камешек, и тот печально отлетел в высокую траву. В душе было странное послевкусие. Почему-то возникло ощущение, что легенда была реальностью. Но Киф мотнул головой, отбрасывая эти детские страхи. Всего лишь интересная сказка. Наверное, ее придумали те, кто никак не мог отпустить умершего дорогого человека. Киф снова поднял голову, чтобы посмотреть на старшего, и их взгляды встретились. Иноф тут же отвел глаза и странно вздохнул. — Мне пора. Послезавтра придешь тренироваться? — Не знаю. Наверное потом. Дня через четыре… может, пять. Кифу не терпелось начать обучаться. Иноф превосходил его в силе, в росте. И даже в поединке на мечах. Теперь еще и в чтении. Кифа захватил азарт. Он точно хотел обогнать Инофа. Когда они снова встретятся, он обязательно уже будет уметь и знать больше него! И скажет, что прочитал уже много книг. Он махнул рукой и помчался по своей тропинке, оставляя старшего стоять на развилке и смотреть ему вслед.