Глава 2

Вечер, отделявший ее от первой встречи с Малфоем, прошел в тумане ледяного отчуждения. Гермиона провела его в почти маниакальной подготовке, но не к самому разговору, а к собственному душевному равновесию. Она перечитала судебные протоколы, выдержки из показаний жертв его семьи, снова и снова прокручивала в памяти тот день в гостиной Малфоев. Она намеренно раскаляла свою ненависть, лелеяла ее, как единственную защиту от возможной, недопустимой слабости. Она не собиралась его жалеть. Она собиралась исполнить свою роль тюремного надзирателя с безупречной, безличной жестокостью. Местом встречи стала нейтральная, публичная территория — оживленное кафе в центре Лондона. Магловское. Она пришла заранее, заняла столик у окна и ждала, сжимая в руках кружку с остывшим кофе, пальцы были белыми от напряжения. Он появился точно в назначенное время. Люциус Малфой шел по улице, и его фигура, лишенная теперь даже намека на былой лоск, все равно выделялась из толпы неестественной, надменной прямолинейностью. Он был одет в простой, но чистый темный костюм, явно купленный без всякого вкуса. Его длинные седые волосы были убраны в строгий хвост. Он вошел, и его бледные глаза, холодные, как айсберги, мгновенно нашли ее. Ни тени смущения, ни просьбы о пощаде. Лишь глубокое, бездонное безразличие. Он молча сел напротив, положив руки на колени. Он не стал заказывать себе ничего. — Давайте начнем с основ, — начала Гермиона, не предлагая преамбул. Ее голос звучал резко, как у уставшей учительницы, объясняющей тему нерадивому ученику. — Ваше выживание здесь зависит от вашей способности имитировать поведение обычного человека. Первое, что вам необходимо — средство связи. Она достала из сумки коробку с простым смартфоном и положила ее на стол, как будто подкладывая приманку дикому зверю. — Это телефон. Мобильный. Он позволяет связываться с людьми на расстоянии без использования сов, патронусов или иных магических средств. Вы будете использовать его для связи со мной и для экстренных случаев. Люциус молча смотрел на устройство, его губы чуть подрагивали от отвращения. — И я должен... носить этот... кирпич с собой? — его голос был тихим и сиплым, но в нем все еще звенели старые, привычные нотки превосходства. — Да, должны, — парировала Гермиона, наслаждаясь его брезгливостью. — Если не обратили внимание, все остальные люди вокруг вас носят такие кирпичи. Теперь откройте коробку. Аккуратно. Она наблюдала, как его длинные, когда-то ухоженные пальцы, теперь тронутые легкой дрожью, неуклюже справляются с пластиковой упаковкой. Он делал это с таким видом, будто разбирал ловушку бомбы-вонючки. Наконец, он извлек на свет сам телефон. — Это экран, — она указывала пальцем, не прикасаясь к устройству. — Вы касаетесь его, чтобы управлять. Это кнопка включения. Нажмите ее. Люциус, сжав губы, повиновался. Экран загорелся. Гермиона продолжила свой сухой, инструктаж, объясняя основы меню, контактов, звонков. Она сыпала терминами — «будильник», «камера», «смс» — с насмешливой легкостью, ожидая его замешательства. И тут случилось это. Она ожидала сопротивления, едкости, высокомерного отказа. Но вместо этого Люциус Малфой... слушал. Не просто снисходительно терпел ее объяснения, а впитывал информацию. Его взгляд, прежде скользивший по ней с холодным презрением, теперь был прикован к телефону. Он кивал, коротко, почти незаметно, когда она объясняла логику расположения иконок. Его пальцы, дрожь в которых почти исчезла, осторожно повторяли ее жесты над экраном, не касаясь его, просто отрабатывая движения. На его лице не было ни капитуляции, ни смирения. Только предельная, почти звериная концентрация. Аристократическая надменность никуда не делась, но теперь она была направлена не на нее, а на поставленную задачу — овладеть этим грубым магловским артефактом. Победить его. Гермиона замолчала на полуслове, объясняя, что такое «точка доступа Wi-Fi». Ее собственная ядовитая речь вдруг показалась ей такой мелкой и неуместной. Она пыталась унизить его, тыча его носом в его невежество, а он... учился. С тем же безжалостным упорством, с каким, наверное, когда-то изучал темные искусства. Он поднял на нее взгляд, уловив паузу. Его бледные глаза встретились с ее карими. В них не было благодарности. Не было покорности. Лишь холодное, чистое внимание. — Продолжайте, — его голос прозвучал тихо, но властно, нарушив затянувшуюся паузу. — Вы объясняли, что такое «вай-фай». Эти слова, произнесенные его устами с легкой, но безупречной артикуляцией, прозвучали как пощечина. Она пыталась его унизить, а он просто... перевел это в практическую плоскость. Ее пренебрежительный тон вдруг оказался просто детским саботажем на фоне его ледяной, сфокусированной воли. Гермиона откашлялась, снова надевая маску официальности, но с уже заметной трещиной в ней. — Wi-Fi — это... невидимая сеть, которая позволяет телефону получать информацию из... глобальной паутины. Без проводов. — Она слышала, как ее голос звучит глупо, объясняя очевидные для нее вещи. Он кивнул, его взгляд снова упал на экран. — Похоже на примитивную форму телепатической связи, ограниченную определенным пространством, — резюмировал он без иронии, просто констатируя факт. Она не нашлась, что ответить. Ее монополия на знание рухнула. Он не отступал и не сражался — он анализировал и систематизировал, превращая унижение в академическую задачу. — На сегодня достаточно, — сказала она резко, вставая. Ее руки слегка дрожали. — Ваша задача на неделю — научиться принимать и совершать звонки и смс. Мой номер уже записан. Я свяжусь с вами для следующей встречи. Не теряйте телефон. Люциус медленно поднял глаза. Он не встал. Он просто сидел, держа в своей аристократической руке дешевый смартфон, и его взгляд был тяжелым и нечитаемым. — Не сомневайтесь, мисс Грейнджер, — произнес он, и в его голосе впервые прозвучал отзвук старого, ядовитого сарказма. — Я отнесусь к этому... устройству... с должным вниманием. Гермиона развернулась и вышла из кафе, не оглядываясь. Осенний ветер бодрил разгоряченное лицо, но внутри нее было пусто и холодно. Она не чувствовала себя победительницей. Она чувствовала себя шахматистом, который, думая, что ведет партию против неумелого дилетанта, вдруг заметил в глазах противника глубину и непоколебимую решимость. Игра только начиналась, а правила вдруг перестали быть очевидными. *** Первое сообщение пришло спустя ровно сорок восемь часов после их встречи в кафе. Гермиона мыла посуду после ужина, который прошел в привычном, ленивом молчании. Рон дремал в гостиной перед камином. Тихий, домашний вечер. И вдруг — резкая, настойчивая вибрация в кармане джинс. Сердце ее неестественно громко стукнуло о ребра. Она вытерла руки, с странным чувством предвкушения доставая телефон. Сообщение было кратким, как удар кинжала. Л.М.: Канал связи функционирует. Ни приветствия, ни вежливого обращения. Констатация. Отчет. В этих трех словах сквозила надменность — даже находясь на дне он обращался к ней как к безличной инстанции, а не к человеку. Гнев, горячий и живой, подсказал ей проигнорировать сообщение. Но долг — эта проклятая ответственность — заставил пальцы сжать аппарат. Г.Г.: Принято. Используйте его только по назначению. Она отправила ответ и сунула телефон обратно в карман, чувствуя, как по спине бегут мурашки. *** На следующее утро ее день в Министерстве был расписан по минутам. Но под привычным ритмом работы теперь пульсировала новая, тревожная нота. Она ловила себя на том, что между заседаниями ее рука сама тянется к сумке, чтобы проверить экран. И когда, вернувшись в кабинет, она увидела новое сообщение, сердце сделало скачок. Л.М.: Механизм оповещения издает пронзительный звук при получении визуального образа. Это предусмотренный функционал или сбой? Она медленно выдохнула. «Визуальный образ». Не «картинка». Его язык оставался вычурным, даже для простейших вещей. Но за вопросом стояло не раздражение, а желание понять логику. Систематизировать. Г.Г.: Это уведомление. Его можно отключить в настройках. Раздел «Звук». Она ответила сухо, но уже представляла, как он, сжав губы, ищет этот раздел. Картина вызывала не только злорадство, но и щемящее уважение к его упрямству. Вечером того же дня Рон пытался рассказать ей о скандале в квиддичной лиге, но она ловила себя на том, что кивает, не слыша ни слова. Ее мысли были там, в холодной лаконичности цифрового диалога. Л.М.: Ваш «интернет». Это единый ум? Или подобие сети паутинных ходов, где каждый паук ткет свою нить? Гермиона замерла с вилкой в руке. Вопрос был философским. Он пытался постичь суть. Ее собственный ум, всегда жаждавший сложных задач, откликнулся на вызов с пугающей готовностью. — Гермиона, ты меня слушаешь? — Рон смотрел на нее с легким недоумением. — Что? Да, конечно. Продолжай. Она долго смотрела на экран, прежде чем ответить. Г.Г.: Второе. Но нити связаны в единое полотно. Каждый может оставить свой след. Она отправила сообщение и поняла, что ждет ответа. Не как куратор, тюремщик и надзиратель, коим она себя представляла, а как собеседник. На третий день он прислал наблюдение. Л.М.: Они создали сложнейшую паутину правил и условностей, не имея для этого магической необходимости. Их социальные ритуалы ничуть не менее запутаны, чем наши. Она была на совещании, но ее ум немедленно ухватился за мысль. Это было поразительно точное замечание. Г.Г.: Это называется «культура». И она развивается без необходимости сражаться с темными существами. Он не ответил сразу. Но вечером, когда Рон возился с радиоприемником, пришло новое сообщение. Л.М.: Возможно. Но их «культура» породила своих собственных дементоров. Одиночество в толпе. Отчуждение. Это куда более изощренная пытка, чем «Поцелуй» в Азкабане. По крайней мере, тот случается быстро. Гермиона замерла с ножом в руке. Она смотрела на экран. Это была уже не просто поверхностная оценка. Это было что-то глубокое, что заставило ее поежиться. Он говорил как ученый, изучающий враждебную экосистему. И он был прав. Ужасающе прав. На четвертый день она поймала себя на том, что проверяет телефон чаще, чем того требовала работа. Нового сообщения не было, и ее это разочаровало. Она резко положила телефон на стол, но мысль уже засела в голове. Этот диалог стал запретной интеллектуальной игрой. Он был ее врагом. Но он мыслил с той же безжалостной ясностью. Вечером, когда она пыталась поделиться с Роном новостями с работы, он пробормотал что-то насчет «скучных дебатов о налогах на зелья». И Гермиона в очередной раз поняла: «Он никогда не поймет. Никогда». Эта мысль была чудовищной. За столько лет вместе они по-прежнему не научились относиться друг к другу терпимее. На пятый день пришло новое сообщение. Утверждение. Л.М.: Знаете, что поистине любопытно в этих людях? Их фанатичная вера во время. Они поклоняются своим часам, словно единственным истинным богам. И почему? Потому что эти боги неумолимы. Вся их культура — это танец перед лицом необратимости. Гермиона читала эти строки снова и снова. Ее пальцы сами потянулись к клавиатуре, чтобы парировать, возразить. Она хотела спорить. Хотела снова ощутить это острое напряжение поединка. И тут ее осенило. Она сидела в своем стабильном мире, в своем предсказуемом браке, и с нетерпением ждала следующего сообщения от Люциуса Малфоя. Она откинулась на спинку стула, охваченная жгучим осознанием. Это становилось не просто работой. Это перетекало в личное. Опасно личное. Ее враг оказался единственным, кто за долгие годы заставил ее ум по-настоящему встрепенуться. И она, к своему ужасу, хотела увидеть его снова. Не как куратор — как человек. Она не ответила ему. Но игра изменилась, и она только что осознала, что сама стала в ней игроком. А где-то в глубине души шевельнулось холодное, опасное любопытство: кем же он был на самом деле, этот человек, чей ум оказался единственным, что мог угнаться за ее собственным.