Глава 4

Они сидели в его новой, почти пустой квартире — безликом магловском помещении с бежевыми стенами и стандартной мебелью, которую он терпеть не мог. За окном бушевала настоящая гроза: ветер бросал в стекла тяжелые капли дождя, и громовые раскаты сотрясали воздух. Гермиона не планировала задерживаться. Они должны были обсудить его заявление на получение магловской кредитной карты. Но разговор, как это стало происходить с завидным постоянством, соскользнул с бытовых рельсов в опасные дебри. Они спорили о природе зла. О коллективной ответственности. О том, можно ли искупить вину, отсидев срок, или она навсегда впитывается в душу, как чернильное пятно. — Вы говорите об искуплении, как будто это математическое уравнение, — голос Люциуса был низким, почти заглушенным громом. Он стоял у окна спиной к ней, наблюдая, как потоки воды заливают ночной город. — Отбыл наказание — и чист. Но грязь не смывается. Она лишь въедается глубже, становится частью тебя. Ты просто учишься с этим жить. — Это пораженческая позиция, — возразила Гермиона, нервно теребя край платья. Она сидела на жестком диване, чувствуя, будто каждый нерв натянут, как струна. — Если не веришь в возможность изменения, любое наказание теряет смысл. Оно становится просто местью. Он резко обернулся. Его лицо в свете молнии исказилось — не от гнева, а от какой-то древней, неизбывной усталости. — А разве нет? Вся ваша система правосудия, мисс Грейнджер, — это узаконенная, цивилизованная месть. Вы запираете нас в Азкабане с дементорами не для нашего исправления. Вы делаете это, чтобы мы страдали. Чтобы вы могли видеть, как мы страдаем. И чувствовать себя… справедливыми. — Это неправда! — она вскочила, ее голос дрожал от ярости и чего-то еще, чего она не могла определить. — Мы даем шанс! Мы… — Какой шанс? — он перебил ее, сделав шаг вперед. Пространство между ними внезапно сжалось, наполнившись напряжением. — Шанс жить в этом? — Он с отвращением махнул рукой, очерчивая безликую комнату. — Шанс быть объектом вашего снисходительного, брезгливого любопытства? Вы пришли ко мне не для того, чтобы помочь, Грейнджер. Вы пришли, чтобы посмотреть, как низко пал великий Люциус Малфой. Чтобы упиваться своим моральным превосходством. Его слова попали в самую точку — в ту темную, скрытую часть ее души, которая с самого начала задавалась тем же вопросом. И это задело ее за живое. — Вы не имеете права! — выкрикнула она, подходя к нему так близко, что видела, как расширяются его зрачки. Гром грохнул прямо над крышей, заглушая ее крик. — Вы не имеете права говорить мне о моральном превосходстве! Вы стояли и смотрели! Вы смотрели, как Беллатриса пытает меня! Вы слышали мои крики! И вы ничего не сделали! Слезы, горячие и горькие, хлынули из ее глаз. Все эти недели сдержанности, все интеллектуальные игры рухнули, обнажив старую, незаживающую рану. Она тыкала пальцем ему в грудь, ее тело тряслось от рыданий. — Вы думаете, я не помню? Я помню узор на вашем ковре! Я помню запах пыли и страха! Я помню ваше лицо! Вы просто стояли там! Он не отстранился. Он стоял, принимая ее гнев, ее боль, и его собственное лицо было маской агонии. — Я помню, — его голос был беззвучным шепотом, но она услышала его сквозь шум дождя и грома. — Я помню каждый ваш крик. Каждый день. Все эти годы. — Почему? — прошептала она, обессиленно опуская руку. Слезы текли по ее лицу, смешиваясь с дождем, стучавшим в стекло. — Почему вы ничего не сделали? Он закрыл глаза, и когда открыл их снова, в них была такая бездонная боль, что ей стало страшно. — Потому что я был трусом, — выдохнул он. — Потому что боялся ее. Боялся Темного Лорда. Боялся потерять все, что имел. И я потерял. Все. Но хуже того… я потерял себя. И нет такого наказания, которое могло бы вернуть мне то, что я отдал тогда, в той комнате. Часть моей души умерла, наблюдая за мучениями — и не только вашими. Он не оправдывался. Он констатировал факт. И в сейчас в его словах было больше искренности, чем во всех предыдущих язвительных репликах. Гермиона смотрела на него — на этого сломленного человека, который стоял перед ней, обнажив свою самую страшную рану. И ее ненависть, та самая, что сначала горела, а после — тлела в ней годами, вдруг начала трещать и рассыпаться. На ее месте не возникло прощения. Нет. Возникло понимание. Странное, болезненное понимание того, что он тоже был узником. Узником собственного страха, идеологии, прошлого. Она не помнила, кто сделал первый шаг. Возможно, она. Возможно, он. Возможно, это было взаимное, неосознанное движение двух раненых душ, ищущих опоры в центре бури. Но вдруг он был рядом. Совсем рядом. Его дыхание смешалось с ее дыханием. Его руки поднялись нерешительно и коснулись ее плеч. Она не отпрянула. Она смотрела в его глаза, в эти бледные, бездонные озера боли и раскаяния, и видела в них отражение своей собственной боли. — Гермиона, — прошептал он, и ее имя в его устах прозвучало как признание. Это стало последней каплей. Она потянулась к нему, и их губы встретились. Это был не нежный поцелуй. Это было столкновение. Столкновение гнева, боли, одиночества и запретного влечения, что тлело между ними все эти недели. В нем была ярость за все перенесенные страдания, отчаяние — и пьянящая страсть, которую они так долго отрицали. Его руки обвили ее, прижимая к себе с почти болезненной силой, как будто он боялся, что она исчезнет, растворится, как мираж. Ее пальцы впились в его плечи, цепляясь за него, как за единственную твердь в рушащемся мире. Они опустились на колени, потом на пол, на холодный, безликий ковер, и это уже не имело значения. Гром за окном заглушал их стоны — отчаянные, прерывистые. Вспышки молнии освещали сплетенные тела, лица, искаженные не болью, а наслаждением, смешанным с агонией. Это была не просто физическая близость. Это было падение. Стремительное, неудержимое падение в пропасть, которое они оба так яростно оттягивали. И в этом падении было что-то освобождающее. На мгновение перестало существовать прошлое. Не было войны. Не было Малфоя и Грейнджер. Были только он и она — два одиноких человека, нашедших в объятиях друг друга временное забвение от преследующих их призраков. *** Утро пришло холодное и безрадостное. Серая мгла пробивалась сквозь незанавешенное окно, заливая комнату призрачным светом. Гроза утихла, оставив после себя лишь монотонный стук дождя по подоконнику. Гермиона открыла глаза. Первое, что она ощутила, — тепло чужого тела рядом. Запах его кожи, смешанный с запахом дождя и старого дерева. Потом до нее дошло. Все. Она лежала на спине, глядя в бежевый потолок, и осознание содеянного обрушилось на нее с такой силой, что стало физически тошно. Волна горячего, удушающего стыда накатила на нее, сжимая горло. Она украдкой повернула голову. Люциус спал. Его лицо в рассветных сумерках казалось моложе, все морщины разгладились. Одна рука была закинута за голову, другая лежала на простыне между ними. Он выглядел умиротворенным. Спокойным. Таким она его никогда не видела. И этот вид вызвал в ней такую бурю противоречивых чувств, что она едва сдержала рыдание. Нежность, острая и неуместная, смешалась с леденящим душу ужасом. Что она натворила? Она медленно, стараясь не издавать ни звука, приподнялась на локте. Простыня сползла с ее плеча, и она увидела на своей коже следы его прикосновений — легкие синяки на запястье, след от поцелуя на ключице. Каждая отметина была немым укором. Она посмотрела на него снова. На этого человека. Люциуса Малфоя. Искалеченную душу, с которой она только что разделила свою собственную. Враг. Палач. Равный. Любовник. От этого слова ее бросило в дрожь. Это не любовь. Это безумие. Временное помешательство, порожденное бурей, болью и опасной интеллектуальной близостью. Она осторожно сползла с постели, ее ноги подкосились. Она подняла с пола свое платье, натянула его на голое тело. Оно пахло им. Дымом, дождем и чем-то еще — неуловимо знакомым и оттого пугающим. Она стояла посреди чужой, безликой комнаты, и ее трясло мелкой дрожью. Она изменила Рону. Своему мужу. Доброму, верному Рону, который, наверное, сейчас спал в их теплой постели, ничего не подозревая. Она предала доверие дочери. Она переспала с человеком, который был воплощением всего, против чего она боролась всю свою жизнь. Но самое ужасное было не это. Самое ужасное — что, глядя на него спящего, она не чувствовала отвращения. Она чувствовала пустоту. И какую-то страшную ясность. Линия была пересечена. Путь назад отрезан. И она не знала, куда ей теперь идти. Она снова посмотрела на него, на мгновение задержав взгляд на его лице, запечатлев его в памяти, а потом развернулась и бесшумно выскользнула из квартиры — в холодное, серое утро, навстречу своему разбитому миру.