Слон отходит с дороги ладьи

— Как же ты меня заебал, ты можешь заткнуться? — раздраженно фыркает Дазай. — Я ничего не говорил, — тянет в противной улыбочке губы Фёдор. — Ты, как всегда, проецируешь на меня собственные пессимистические идеи. — Мои идеи исключительно оптимистические и я, в отличии от тебя, не страдаю паранойей! — Но я ведь ничего не говорил, — хихикает высоким голосом Достоевский. — ТЫ ДУМАЛ СЛИШКОМ ГРОМКО! — С каких пор определение моих громких мыслей является твоей способностью? — Я СЕЙЧАС ТЕБЯ САМ ПРИРЕЖУ! — И КТО ИЗ НАС ТЕПЕРЬ ПЕССИМИСТ?! Со стороны понять этот разговор было просто невозможно, в прочем, Рюноске и не пытался. Он давно уяснил что когда хозяин ругается со своим любовником — под горячую руку лучше не лезть. На этот раз причиной спора был план, ради которого они и собрались — двое гениев, как всегда, спорили о уже решенных вещах. А может, решали то, что недорешали — кто их разберёт? — Дазай-сан, разрешите начинать? — тихо спросил он, стоило этим двоим резко, без всякого повода, прекратить спор и отвернуться друг от друга. — Нет, мы дождёмся Ацуши-куна, — резко ответил Дазай. — Сейчас я позвоню ему и попрошу заехать! — Ладно, будь по твоему, — тяжело вздыхает Фёдор. Лицо Дазая Осаму, наследника богатейшего человека Японии, Мори Огая, разгладилось и он улыбнулся. — Вот так бы сразу, дорогуша! А то ломался, как девственница, а всего-то нужно… — А всего-то нужно рискнуть своим положением, безопасностью и свободой из-за того, что тебе страшно опоздать со своей теорией! — Не перевирай, ты вечно рискуешь по всем трём пунктам, а как мне нужна помощь так ты сразу включаешь сучку, у которой нужно вежливо попросить на коленях! — Я не виноват что ты пытаешься пользоваться мной, как пользуешься Акутагавой! — Я люблю тебя, параноик!!! Рюноске тяжело вздохнул. Они горячо и совершенно не стесняясь сосались, при чем, судя по виду, пытались откусить друг другу языки. — Новый план, Акутагава, — соизволил объяснить Дазай, с припухшими красными губами отрываясь от любовника. — Твоя задача через пять минут поднять стену и держать её полчаса, уничтожая каждого, кто попробует выйти. А потом уйти. Тебе все понятно? — Да, Дазай-сан. Перебинтованному с ног до головы придурку подарили личного эспера в подростковом возрасте — Акутагаву вывели из питомника, отстягнули поводок и просто бросили на заднее сиденье дорогой машины. За руль присел мужчина в халате врача, небритый и очень неуверенный, будто он нянька капризного богача, который за косой взгляд без елейной улыбочки может казнить; и в то же время очень усталый. — Вот, Осаму, поскольку Хироцу — мой эспер, я решил купить тебе твоего собственного. Сидящий на сиденье рядом с ним подросток был спокойным, будто высеченным из камня. — Я понимаю, Мори. Стоило машине завестись, как они будто обменялись местами — подросток зашебуршился, скинул Рюноске под сиденье, в ноги, а мужчина за рулём выпрямился и неторопливо повёл машину вперёд. Дазай поставил на макушку Акутагавы ботинок и стал покачивать ногой. Так продолжалось до тех пор, пока Мори его не окликнул: — Осаму. Что я говорил об издевательствах над эсперами? — А почему я должен слушать то, что ты говоришь? Ты забрал меня у матери чтобы я оказался на поводке у тебя? — Я забрал тебя у твоей матери чтобы ты не вырос избалованным мажорчиком, как она сама! Посади его нормально! Нехотя, но подросток снял ногу с головы Рюноске и велел: — Сядь рядом со мной. Акутагава послушно зашевелился. В питомнике любое лишнее движение или не-движение после приказа расценивалось как проявление агрессии и лечилось электрическим током. Сегодня показывать зубы Рюноске был не готов — ещё после вчерашнего шея не успела зажить. После вчерашней попытки побега… — Как тебя зовут? — Акутагава Рюноске. — Сколько лет? — Двенадцать. Сидящий рядом бинтованный «новый хозяин» явно был не сильно старше — возможно, пятнадцать лет? Или семнадцать. Позже Акутагава узнает, что ошибся на плюс-минус один год — Осаму Дазаю было в тот момент шестнадцать. — Что ж, добро пожаловать в сопротивление, Акутагава Рюноске, — всего через полчаса дороги улыбнётся Мори Огай, лидер и врач этого самого сопротивления — группировки эсперов, что борется за их права, против порабощения. И что «хозяин» Дазай просто притворялся избалованным придурком, что завёл себе новую игрушку, чтобы отвести подозрения от отца. Конечно, и официально, и фактически Рюноске и был Дазаевской игрушкой — ходил в ошейнике, беспрекословно подчинялся, не смел перечить, по документам проходил как его собственность, но на самом деле… — Что это? — крутя руках ошейник фыркнул Рюноске. Он был каким-то… Не таким. — Твоё новое украшение, взамен того, что мы с тебя сняли по приезду, — насмешливо хмыкнул Дазай. Он валялся на спине, свесив голову с дивана и смотрел на него, сидящего в кресле. — Не капризничай, это нужно чтобы Мори не арестовали. — Но… на нем ведь нет ни трекера, ни шокера, ни… Никаких средств контроля! Он что, чисто для красоты? А как же документы о содержании, и… — Официально — за хорошее поведение ты освобожден от лишних стимуляторов послушности, — лениво ответил Дазай, когда понял, что приятель завис и не может подобрать слов. — А на деле? — За красивые глазки! — расхохотался Осаму. — Ходят же слухи, что Мори педик! Рюноске отвесил одним из щупалец Расёмона подзатыльник наглецу. Про всех богачей ходили слухи, часто ничем не подкрепленные, о их похабных желаниях или аморальных развлечениях — вероятнее всего от зависти к чужой возможной вседозволенности. Мори к детям никаких порочных чувств не испытывал, напротив очень пекся об их безопасности и счастье, жертвовал деньги на благотворительность. В чистоте его намерений Рюноске убедился, когда в какой-то момент во время разговора обмолвился, что хотел бы сбежать, чтобы искать сестру — незаконно рождённые близнецы Акутагава долго скрывался матерью в трущобах и лишь в восемь лет, после её смерти, оказались разлучены. На следующий день, буквально через десять часов, Рюноске получил полное досье на детский дом, в котором оказалась девочка, а затем и невероятную новость — одна из верхушки сопротивления, женщина по имени Озаки Коё, скрывающая от мира свою способность, удочерила Гин. Это было настолько прекрасно, что Рюноске добровольно готов был стать эспером-рабом на службе у Мори. — А если серьёзно?! — Ну как тебе, вот такому, делать поблажки за хорошее поведение? — хмыкает Дазай, потирая затылок. — Если бы Мори тебя выкупил не из сердобольности — носить бы тебе ошейник с шипами изнутри, бьющийся током во все 220 Вт! Это было так давно, и, в то же время будто совсем недавно. Сейчас Дазай сидел в фургончике на окраине леса, в сорока метрах от огромной государственной лаборатории, лапал спутанные прямые волосы своего парня-эспера, точно также скрывающего свое проклятие, как и он сам; мурлыкал ему что-то на ухо, видимо, успокаивая; и шипел, когда сам Фёдор дёргал в ответ за непослушные кудряшки. Нельзя сказать, что Рюноске хорошо сдружился с Дазаем, скорее, он уважал его и терпел, ведь именно этот бинтованный гений был его пропуском во внешний мир и надеждой на хорошее будущее. В доме Мори можно было ни в чем не нуждаться и всю жизнь счастливо прожить домашним питомцем — там были книги, детские игрушки, плазменный телевизор, какая пожелаешь еда. Захоти Акутагава — и ему просто позволили бы утонуть в этой роскоши, как будто это он единственный и горячо любимый наследник богатейшего человека в Японии. Если задуматься, это было очень странно — ведь Мори привязался к нему буквально за полчаса в питомнике и тут же объявил своим названным сыном, выделил блага почти наравне с Осаму, всячески старался помочь, подружиться и осчастливить. Но Рюноске не мог жить в этом цветущем восторге, никогда бы не смог — только не зная, что Дазай и Мори будут убивать и умирать ради того, чтобы все эсперы мира жили также хорошо. Фёдор появился не так давно — продал Мори какую-то информацию, сильно наследил, и вот уже Дазай приставлен отцом к дорогому гостю из дружелюбной страны. У Достоевского идеи оказались схожи с теми, что лелеял Мори, да и, выглядя даже помладше двадцатилетнего Дазая, рассуждал он как взрослый человек, во многом даже взрослее, чем сам Мори. Поставить эсперов на одну социальную ступень с людьми мечтали они оба, так что Огай не был против такого зятя, а сам Осаму… Кажется, он ожил, найдя себе идеального друга. Здоровыми романтическими отношениями этих придурков назвать язык не поворачивался, скорее они были очень хорошими друзьями с парой странных привычек. Можно же назвать странной привычкой просто избыточную тактильность в отношении друг друга, в том числе при чужом внимании? Или, может быть, постоянное желание целоваться, везде и по любому поводу? Или разговоры, из которых будто вырвали половину фраз? — Пошли, Акутагава, — со вздохом позвал Фёдор. Рюноске кивнул и выбрался из фургончика. Дазай вышел вслед за ними, закрыв за собой дверь старенькой и дешёвой машинки, добытой его бойфрендом за какие-то копейки, — с грязными номерами, битым лобовым стеклом и ворчащим двигателем, официально вообще уничтоженной. Потом Осаму развернулся и пошёл налево, по тропинке, в то время как Фёдор махнул рукой и быстрым шагом пошёл через лес, прямо к лаборатории. Метров через тридцать, когда огромный кратор с высящимися внутри постройками был уже виден через просветы между деревьями, Достоевский заговорил снова: — Что бы ты не увидел — не лезь, оставайся тут и делай все, как сказал Дазай. Постарайся никого не выпустить и ни в коем случае не позволяй себя задеть. Если уронешь хоть капельку крови — всю организацию Мори, да и мою, если подумать, можно будет хоронить, — напряженно проинструктировал он. После этого русский накинул на голову капюшон, ради разнообразия, не иначе, без меха, и крепко замотал подбородок тканью. За спиной у Фёдора висел внушительных размеров автомат, в котором, как знал Рюноске, не было ни одного патрона. Передвинув эту махину в руки, Достоевский схватился за него, как утопающий за соломенку, и побежал. Стоило ему выбежать из леса как раздался выстрел и фигурка будто споткнулась — брызнула кровь, с тихим звуком удара Фёдор завалился на спину, щёлкнул приземлившийся на его грудь автомат. В тот же момент в тело прилетела ещё три пули. Ещё четыре — в следующую минуту, а затем на крыше одного из зданий раздался возглас, потом крик, выстрел. Следом за ним — ещё один, затем — ещё. Все они были направлены куда-то внутрь крыши. С другой стороны леса до забора с колючей сеткой наверху бегом попыталась добраться ещё одна фигурка, по одежде и телосложению идентичная первой — Дазай. Дуэт бессмертных теней — так называли двух эсперов-терористов в народе. Настоящие шиноби этого века, с поправкой на сущности эсперов, любовники, преступники — такими были Осаму Дазай и Фёдор Достоевский в своей второй, тайной жизни. «Золотой вундеркинд», гордость Мори Огая, и влиятельный русский бизнесмен развлекались уничтожением мест, где к эсперам применялось чрезмерное насилие — питомников, что переусердствовали с воспитанием, правительственных объектов, личных «будок для человекоподобных псин» всяких разжиревших на чужих страданиях богатеев, экстрим-блогеров, не щадящих эсперов, и прочих мест, где над ними откровенно издевались. Мори же, совместно с Федором, раскачивал общество — у обоих были и деньги, и идеи, вот только Достоевский обладал удивительными связями в преступных сферах и огромной сетью информаторов, а Огай умел без взяток вплести в свою игру любого политика, просто не оставив ему иного выбора, кроме как поддержать их бесценную пропаганду человеческих прав для эсперов. Сейчас они штурмовали лабораторию, в которой, по слухам, готовилось новое эсперовидное оружие. Вооружённая охрана у ворот хотела было расстрелять и Осаму, но в каску одного из них прилетела винтовка — ровно с крыши Федор, закрывая каской лицо, сбросил оружие с помощью которого избавился от всех охранников выше четырёх метров над землёй. Второй и последний с этой стороны здания отвлекся невовремя, а Достоевский успел свалить с крыши труп прямо ему на голову. Схватив ещё одну винтовку Федор, задвинувший каску обратно на затылок, прицелился и ровным выстрелом снёс замок на калитке из проволоки, к которой подбежал Дазай. Молча показав наверх большой палец, Осаму рыбкой нырнул внутрь, вставил в проём для ключа-карты какой-то диск, наверняка созданный его же парнем, и очень скоро экран осветился фиолетовым. Насколько знал Рюноске — на дисплее сейчас хохотала, надрываясь, схематично изображенная с помощью кругов лиловая крыса. Дверь открылась и Осаму рыбкой нырнул внутрь, на ходу доставая пистолеты. Фигура Достоевского, следившая за тем, как напарник пройдёт внутрь, исчезла вглубине крыши. Рюноске сделал несколько шагов поближе к краю леса, а затем сосредоточился. Такое масштабное использование способности не было вновинку, Мори предоставлял полигоны для тренировок, в том числе военных, эсперов, но все же было сложно за раз раскинуть сеть в два километра радиусом. — Расёмон: Сеть отчаяния! Чёрная ткань просторной рубашки потекла по земле, отливая во время движения красным. Она все текла, и текла, а потом натянулась — паутина из всепожирающих лоскутов ткани затянула каждую щелку между деревьями того места, где стоял он сам, и до обрыва напротив. В здании тем временем нарастала паника — звучали крики, топот, выстрелы, кто-то тщетно попытался завести вертолёт, который тут же взорвался. Фёдор хорошо постарался. На весь комплекс раздался мерный писк, разбилось стекло, по одному и группами из лаборатории побежали люди в халатах — прямо в расставленную Рюноске сеть. Это веселился Дазай. Непонятно, что начало происходить, из-за чего в сторону отлетел кусок крыши, но после этого раздался протяжный вой, полный боли. Полчаса слышались крики, выстрелы, грохот разрушений, а затем протяжный визг сирены заставил Акутагаву поморщиться от того, насколько неприятным был этот звук. А потом всё взорвалось. Всё здание взлетело на воздух, расщепило на атомы, оно утонуло во вспышке красного, как кровь, света, и… Крика. Крика, оборвавшегося на такой высокой ноте, что это даже странно — даже если кричавший внезапно умер, должен же быть хоть… Хрип? Кратор только увеличился в размерах, а изнеможенный Рюноске, разрубивший на части около сотни человек, пытавшихся спастись бегством, за эти полчаса, упал на землю. Сидя на холодной и сырой от росы траве, он следил за тем, как из поднявшейся после взрыва пылищи выходит, кашляя, целый и невредимый Дазай, неся на плече чьё-то тощее и мокрое тельце, а с другой стороны, недовольно отряхиваясь, выходит Фёдор. — Этот псих подорвал его! Я думал все, кранты, а это оказалась копия!!! Никогда и никому настолько тупому и жестокому не удавалось наебать меня так грандиозно, тем более самому того не осознавая! Я явлюсь к этому пидорасу в следующей жизни и… — Тише, Осаму, — хмыкает Федя. — Мы ведь достали этого эспера, верно? — мокрая рыжая голова, висящая где-то на уровне груди Осаму, подтверждающе дернулась. — Что с ним? — подал хриплый голос Рюноске. Фёдор перевёл на сидящего дружелюбный и спокойный взгляд. — Через его тело пропустили больше тока, чем способен выдержать эспер без последствий. Мы успели только предотвратить летальный исход.