Часть 1

      «Не знал, что это будет так», — думает Аказа. То, что происходит сейчас, похоже на пьяный бред, и поэтому он не противится. Лучше думать, что всё это лишь сон, лучше вообще не думать об этом. Заснуть и не проснуться.       Но демон не спит. Только не ночью.       Пятая луна с огромными усилиями позволяет себе находится рядом с ней, прижимаясь к бедру в светлой ткани. Он позволяет себе разделить с ней кровавую трапезу. Сейчас же позволяет ухватить Кутцу за руку и пригласить ее в постель, будто нежную женщину. Хотя она и есть женщина, но далеко не нежная. У неё взгляд чёрный и тяжёлый, она выглядит намного более злобно, чем обычно. В груди у Пятой луны покалывает, кажется, Кутцу просматривает воспоминания Аказы.       Нет, не кажется.       — Давай уже, не медли, — демон бросает это нервно, но тут же прикусывает язык, и щеки краснеют от стыда, когда чужое колено встаёт между его ног. Эта фраза не может принадлежать Аказе. Она вертится у него на языке и хочет прозвучать ещё раз, только ярче и громче. Его тело охватывает смутно знакомое томление, которое он не ощущал уже очень давно. Он сжимает бёдра, силясь унять возбуждение, которое Кутцу всё равно видит. Ещё бы не видеть. Она бы не потащила Аказу в постель, а точнее на полированный украшенный резьбой стол, если бы не был уверена в том, что видит его насквозь.       — Хватит лезть ко мне в голову, иначе я тебе твою снесу.       — Ты этого не сделаешь чисто из принципа. Ты же у нас джентельмен, — смех, лёгкий толчок в грудь, и демон с татуировками ложится на спину.       Демон в белом забирается на стол, застеленный синей скатертью. Он достаточно большой, чтобы Аказа мог бы спокойно перекатиться через всю длину и уйти, но колени Кутцу оказываются по обе стороны от бёдер Аказы, женское дыхание обжигает щёку холодом, а когтистая рука ложится на полосатую шею.       Мысли, что навязывает Кутцу, проникают глубоко, ласкают демона изнутри. Образ любимой становится не таким призрачным, и Аказа клянётся, что видит её перед собой. Видит лицо наивного и чистого ребёнка со злыми глазами. Хочется уйти и оторвать Кутцу голову, но образ, созданный ею, просит остаться и приласкать.       — Не похожа. Раз решила порыться в моей памяти, то сделай это получше. Не верю, что ты разучилась создавать иллюзии, — на лице след усталости и разочарования.       — Если бы ты не был так замкнут, то я бы сделала это лучше. Люди более уязвимы к моим чарам, а ты всё-таки пятый по силе.       Вселенское раздражение бьёт Аказу наотмашь, но лицо демона сверху добреет, и Пятая луна резко притягивает Кутцу к себе ещё ближе.       Они целуются, и Кутцу от чего-то кажется, что для Аказы это первый поцелуй. А может быть, не первый, он слишком бережёт свои воспоминания. Но она точно знает, как долго мог Аказа рассматривать прекрасное лицо возлюбленной, что засыпала под его голос, гладить её волосы, вдыхать запах и не сметь зайти немного дальше. Кутцу не знает только, как ему паршиво сейчас и всегда.       Кутцу не знает, что Аказа теряет голову от женского тела пред собой. И от того, что сейчас можно не отводить взгляд, не прятать возбуждение, не стесняться своих желаний. Зверодемон снова легко толкает Пятую луну в грудь, заставляя опуститься на скатерть и завороженно смотреть, как Аказа раскидывает руки в стороны, принимая совсем беззащитное положение. Аказа раньше просил её не делать сложных причёсок, а сейчас он с удовольствием подносит руку к голове, зарывается пальцами в тугие косы и вырывает волосы, а губами приникает к шее, откусывая кусок.       — Ты изменяешь себе, Аказа.       Кутцу улыбается, рыча. В красных глазах пляшет пламя. И Пятая луна замечает тонкий длинный хвост с бубенчиками над своей головой.       — Я не трогаю человеческих девушек.       — Мы все были людьми.       У Кутцу красивое лицо, только если это правда её лицо, но лицо невесты куда роднее. Аказа знает, что так не должно быть и что делить постель можно только с любимой. А способна ли на любовь демон, не знает. Он стягивает свою жилетку, чуть приподнявшись, и уже не избегает того, что прохладные пальцы Кутцу поглаживают его плечи, грудь и живот.       Аказа снова откидывается на спину, глядя в потолок, и думает, что скорее бы уже она прекратила эти свои штучки и перешла к делу, но демон не торопится.       У Кутцу в волосах путается бледный свет луны, а на губах улыбка-оскал, когда она гладит ребра Аказы, давит пальцами на подвздошные кости, а потом наклоняется и целует в живот так, что Аказа на мгновенье вздрагивает.       — Тише, — шепчет Кутцу, хоть в додзё никого нет, кроме них и горы трупов на улице. Ещё один поцелуй отвлёк, и Аказа даже не заметил, как пояс на его штанах была развязан. А когда демон медленно и уверенно начинает тянуть ткань вниз, Аказа вдруг хватает Кутцу за распустившуюся косу. В глазах у пятого злость, у демона сверху непонимание.       — Стой, голову свою собачью убери, слюнями меня забрызгаешь, — протест выглядит глупо, учитывая, что тело его предаёт, да и он знал, на что шёл, лаская зверодемона. Издержки в виде звериной головы, клыков и хвоста не сильно его раздражали, но всё же раздражали. Но даже после такого он жаждет ласки, он так давно хотел этого. Но Кутцу сейчас это уже не так важно. Сейчас Пятая луна снова целует её, и это получается мягко. От этого сладко плывёт в голове. Возбуждение заставляет хотеть ощутить её кожу, её обнажённое тело. Спустя ничтожное мгновение Аказа тянет за край нагадзюбана.       — Снимай.       Кутцу тихо смеётся куда-то в ключицы и лижет горячим длинным языком.       — Так «стой» или «снимай»? — Аказа не отвечает, но Кутцу не ждёт ответа. Когда она эротично сбрасывает на пол нагадзюбан, Аказа лижет глазами женское тело. Просто чтобы не думать, что его собственное всё ещё просит унять возбуждение, просто чтобы снова не стыдиться себя. Пятая луна тянется, чтобы поцеловать бархатную кожу, гладкую и прохладную.       А под веками образ любимой удушливо краснеет, потому что для неё это тоже впервые, но глаза его блестят от похоти и тонкие пальчики чувственно проходится по головке и сжимают ее. Аказа протяжно стонет, но губы накрывает когтистая рука Кутцу.       — Тише, милая луна, — смешок. Аказе не смешно, — ты лучше скажи, неужели настолько тебе это нравится?       Аказа хмурится и приподымается, смотрит в красные глаза, а пальцы текут по груди и шее, пока не смыкаются на затылке, сжимая волосы так, что выступает сукровица.       Кутцу не удивлена, что Пятая луна не отвечает. Он ей редко отвечает что-либо, но Кутцу не настраивается, только оглаживает взглядом рельефный торс, когда Аказа отстраняется, снова откидываясь на спину. Руки у него немного подрагивают, хотя демон пытается их расслабить, но дрожь не уходит.       Аказа переворачивает Кутцу на спину и зарывается носом в волосы. Сжимает их в кулаке и перебирает их пальцами. Смотрит на них как-то нездорово. Кажется, именно поэтому они сейчас здесь. Но Аказа не успевает развить эту мысль, она испаряется, когда чужие руки глубоко царапают бедро.       — А ты не прост, Аказа. Я искренне думала, что утешить тебя надо в твоей неразделённой любви, но, кажется, тебе это совсем ни к чему, раз ты женщин не поедаешь.       Аказа думает, что чувство сострадания Кутцу всё-таки чуждо, потому что она могла спокойно промолчать. Просто сделать, что задумала, и о чём Аказа просил, но, кажется, идея позлить Пятую луну ворошит воспалённый мозг. Аказа хмурится и стягивает губы в линию.       — Отлично, тогда давай уже, — говорит она и только потом думает, что вроде бы торопиться не любит, а сейчас кончики пальцев подрагивают. Кутцу фыркает и опускает руку на своё бедро с проступившими венами, медленно оглаживает, словно приглашая. Нет, не словно.       И в голове тут же крутится: «А как всё это выглядит у его девчонки?» Наверное, было очень красиво. Наверное, Аказа даже не думал приласкать её, раз Кутцу не видит в его памяти нечто подобное. Наверное, он бы всю её вылизал. Такую родную. Такую недоступную.       — Закрой глаза. Можешь представить свою невестку, — говорит Кутцу, бьют её точно в лицо, кроша скулы, переносицу и выбивая глаз. После этого не джентльменского поступка она послушно замолкает и залечивает раны.       Ему снова стыдно, но снова только до тех пор, пока зверодемон не давится воздухом, видимо, находя что-то красивое в жилистом бледном теле. Да и в нём самом, Аказе, находя.       Под закрытыми веками Аказа сосредоточен — он прячет волнение за раздражённостью. Кладёт руку на бедро и осторожно подбирается к самому сокровенному.       — Можешь не нежничать, не сахарная — не рассыплюсь.       — Ты переоцениваешь себя, — констатирует Аказа. Он приподнимает женщину за бедра и давит так, что кости её трещат, а струи крови стремятся вниз, — но как хочешь.       Наконец, пятый пристраивается у неё между ног. Кутцу чувствует, как твёрдая плоть медленно погружается внутрь. Зверодемон не удивлена, что Аказа коротко и гортанно стонет и снова зарывается в волосы на затылке. Ей даже на мгновение показалось это трогательным, что бедный Аказа расстаётся с девственностью. Но, действительно, только показалось.       «Не похожа, — крутится у пятого в голове, — совсем не похожа, особенно в этом холодном бледном свете. Волосы прямые, белые и слишком лёгкие. И не пахнут лекарствами».       Аказа Кутцу совсем не симпатичен. Противен даже, но она не говорит. Он и без неё это знает. Демон начинает двигаться, утоляя примитивную телесную жажду, но не утоляя невыносимую тоску по одной единственной. Не тот запах, не тот вкус, не тот голос, не то тело. Морок Кутцу нисколько не спасает от реальности. Нисколько.       Аказа изгибается и шепчет чужое имя, но зверодемому плевать на это. Она сама тяжело дышит, насаживаясь сильнее, тянет когтями вдоль груди пятого, оголяя рёбра. Аказа чувствует холодную руку у себя в животе, как она ворошит кишки и тянется к сердцу, приподымается и ловко ломает её в локте так, что та болтается сломанной веткой. Демон подхватывает женщину под поясницу и впивается пальцами в ягодицы. Кидает на стол и хватает под коленями, разводя ноги шире. Селезенка и желудок выскальзывают из дыры под рёбрами и с хлюпаньем падают на чужой живот.       Аказа двигается быстро. Будь женщина под ним человеком, умерла бы стразу от подобных ласк, да и вид чужих внутренностей и кровищи, в которой вымазаны тела, не вызвал бы симпатии. Демон впивается ногтями в белую ягодицу и рвёт мясо до влажного хруста, словно наказывая за то, что у Кутцу не те волосы и не то тело.       Аказа к любимой не прикоснётся больше никогда. И это осознание завело его сюда. Толкнуло в объятья к демону с собачьей головой, потому что в печальном свете луны казалось, что тела похожи. И под чарами тоже казалось. Такое же приятное мягкое тело. Не такое бледное и холодное, но формы похожие, талия точь-в-точь и родинки тоже одинаковые.       У Кутцу сейчас выпирают острые лопатки и позвонки, спина блестит от пота, Аказа чувствует ладонью мягкие пушковые волоски, как у ребёнка, и почему-то стало легко на пару долгих секунд. Интересно: у любимой такие же были или ему казалось? Почему-то это сейчас кажется таким важным. Это сейчас волнует его больше, чем выпавшие кишки, собачий оскал и рык вместо сексуальных стонов. Аказа даже не знает, что такое сексуальность, если бы он дал Кутцу проявить себя как следует, то, может, им обоим было бы приятнее, но вывихнутые ноги и разорванный живот нисколько не мешали процессу. Демон слегка приобнимает зверодемона и утыкается лицом в залитую липкой кровью грудь.       Проклятье. Надо выбросить это из головы. Лучше выбросить, потому что в порыве ярости он может снести голову своей неслучайной любовницы, и тогда его, вероятно, ждёт очень неприятная сцена разборок с целым собачьим кланом шлюх вроде Кутцу. А потом ещё и перед Музаном оправдываться. Не надо ему этого. На самом деле, он просто хочет кончить наконец и уйти. Всё ещё видит тёмные волосы и девушку, которая закусывает свою маленькую губу, сдерживая стоны. Чувствует узкие тёплые ладони на спине, а не когти. Думает, что ноги, которые он гладит, — ноги невесты. Думает, что это их первая ночь вместе.       Обманывать себя сладко и больно. Аказа не открывает глаз, когда изгибается и дрожит в предфинальных судорогах. Кончает внутрь и какое-то время иступлено смотрит в красные глаза.       Пятый падает рядом, тяжело вздыхает и молчит. Его лицо лижет свет луны, от чего волосы кажутся тёмными, даже бардовыми. Они жёсткие и неприятные. Когда Аказа задумчиво гладит Кутцу по макушке и целует в острое плечо, добрые черты лица меняются, а волосы снова светлеют.       Кутцу уже знает, что этой поцелуй предназначается не ей.