...

      Она посмеется, когда перешагнет мёртвое тело его сестры, и растворится в меж пространственной дыре, напоследок подмигнув ему:       — До встречи, пупс!       Он разозлится на неё так сильно, что в бешенстве разрушит всё на своем пути в и без этого наполовину разгромленном доме. В ход пойдут настольная лампа, чашки, и всё будет разбито вдребезги. Пять без жалости взглянет на отражении в зеркале, запустит пальцы в волосы и тяжело вздохнет:       — Я должен всё исправить.       И, собрав остатки сил после выбивающей из колеи драки с нею, вернет время вспять, ровно на день, обессиленно свалится на пол и напугает абсолютно всех. Особенно её, Ваню, через чей труп переступит она.       Он отсчитает секунды, будет постоянно поглядывать на часы и не находить себе места. Он должен обхитрить её. И обхитрит.       Когда она появилась ровно в три дня и семь минут, Пять приставит к её виску дуло пистолета, и теперь смеется уже он:       — Идиотка.       На его лице манерная нахальная улыбка, теперь всё в его власти, как и должно быть, но пусть он и назвал её идиоткой, таковой она не являлась. Немного ослабит галстук, чувствуя как холодный метал вдавливается в кожу, кинет чемодан на пол и приподнимет руки в сдающемся жесте.       — Мы ведь оба знаем, что она не остановится, — тяжелый вздох сопутствует этим словам, подтверждая их, — и она будет вытаскивать меня из других времен, будет отсылать к тебе.       — Значит, мне суждено убивать тебя до конца своих дней, или покаместь ты не сдохнешь окончательно, — он даже не дрогнул, его голос безразличный, да настолько, что она прекращает верить, что когда-то серо-голубые глаза смотрели на неё с трепетом и любовью.       Пять нажимает на курок. Пуля насквозь дырявит её голову, она замертво падает на пол, где в ту же секунду кровь образовывает лужу.       И ему бы хотелось верить, что это последний раз, когда он видит её, тащит мертвое тело на задний двор и закапывает его там. Но буквально на следующий день всё повторится вновь, только она уже будет немного другая, волосы короче, да и глаза на мокром месте, но всё равно приставит к голове Клауса пистолет, как его безжалостная стерва, в жизни не видавшая любви.       — Мне не составит труда нажать на курок, чтобы этот алкоголик подох, — нелепая попытка быть непробиваемой и сделать вид, словно ей всё равно, — просто сдайся.       — Лучше сяду жопой на кактус, — он жмёт плечами и оказывается близь неё, — чем сдамся гребанной Комиссии, — перехватит её руку, выбьет пистолет и отшвырнёт к стене.       Она — тряпичная кукла, точнее именно так она себя чувствует. Поднимет глаза, уже не сдерживая слёз, и грустно улыбнется: он убьет, она вернется.       — Я… — легкие сами себя душат, — я люблю тебя, — и сама пустит пулю себе в лоб.       Он схватит Клауса за руку и даст дёру с того магазина, то ли от страха, что не выдержит её вида, то ли от сирен полиции, звучащей с улицы.       Им больно. Сложно.       Она не знает сколько раз умирала, а он уже сбился со счету. Но продолжают вести негласную войну Куратора, прижимая друг друга спиной к стене, нанося увечья и, в итоге, она всё равно умрет. Заученный план, всё всегда так и ничего не меняется, отчего становится ещё невыносимей.       — И снова, — она закидывает ногу на ногу, сидя в мягком кресле, — здравствуй, Пять.       — Да-да, — отмахивается он, даже не поворачивается, доливая в бокал маргариту, — подожди немного.       Она посмеется, потом грузно выдохнет, встанет и подойдет к нему, кидая на стол пистолет:       — Я не буду драться.       — Сдаешься? — Пять щурится, ищет подвох в каждом в каждом её действии, но, кажись, его не было.       — Ещё чего, я надеру тебе зад, если захочу, — он странно косится на неё мол «я тебя убивал больше раз, чем количество моих жертв при работе на Комиссию». — Я устала быть марионеткой Куратора, поэтому…       — Поэтому мы убьем её, — он делает смачный глоток, — будешь маргариту?