Часть 1

Он был уверен, что этот вечер ничем не отличается от остальных. Эмоцию он ощутил ясно, воющую и сильную: отчаяние, тёмное, беспощадное, принадлежавшее явно тому, кто ещё к подобному не привык. Отчаяние первой потери; или, точнее, предчувствия её — судя по дрожащим нотам страха, по едва различимым, гаснущим искоркам надежды. Это было именно то, что нужно. За спиной раскинулись тёмные крылья; руки и лицо сковала тугая чернота; его пальцы взволнованно сжимали трость всё время, пока летел акума — непривычно, небывало долго. Чертовски досадно было бы такую эмоцию упустить, позволить ей угаснуть. Он понял, насколько это опасение было наивно, когда между ним и тем человеком сплелась невидимая нить — и отчаяние, чёрное и глубокое, захлестнуло его с головой. Странно, но даже сейчас — человек оставался неизвестным; он чуял его юное, горячее, пронзительно болящее сердце, ощущал, как бьётся в ужасе скорой потери его душа, — но не видел его так отчётливо, как видел обыкновенно жертв своих акум. Впрочем, это было не важно. Главное — он прекраснейше знал, чего этот человек сейчас хочет сильнее всего на свете. Если бы можно было только всё вернуть… Желание это, отчаянное и дикое, кольнуло нехорошей льдинкой где-то в глубине памяти; это… тоже было не важно. — Часовщик! Ты хочешь спасти своего близкого от беды, исправив ошибку, совершённую им в прошлом. Я дам тебе власть оборачивать время вспять… Льдинка оказалась жгуче холодной и острой; хотел бы он сам, чтобы когда-то, в своё время… не важно. — Взамен ты принесёшь мне талисманы Леди Баг и Супер-Кота. — Леди Баг? Супер-Кота? Кто это? Недоумение зазвенело — искреннее, неподдельное. Он отчего-то сразу всё понял — осколки мигом сложились воедино: долгий полёт акумы, неспособность отчётливо увидеть жертву — и то, что она не знает, кто такие Леди Баг и Супер-Кот. И то, что все слова, которыми они обменивались друг с другом, — звучали не по-французски; скорее даже, не звучали вообще — существуя на уровне невидимых импульсов, скользивших по натянувшейся меж ними нити. Он не из Парижа. Издалека. Очень издалека. Он… бесполезен? Леди Баг и Супер-Кот едва ли… — Кто это и как мне достать их талисманы? Рука невольно дрогнула — так, что трость отрывисто стукнула о пол. Он не хотел вспоминать, особенно сейчас — но память затягивала, будто в омут; пронзительный, бьющий по ушам писк приборов, хищно-острые зубцы кардиограммы, вспыхнувшая коротко, лизнувшая огнём надежда и… Пустота. — Эй? Кто это? Пожалуйста, ответь!.. Тишина, которая кажется абсолютной, поглощающей все звуки; пара пропоровших её скупых и коротких фраз, выжигающих сердце льдом, и водянистые глаза врача, плохо играющего сочувствие. — Скажи, что нужно сделать, и я всё сделаю! — страх визжал, перерастая в панику. — Только… не забирай у меня эту силу, пожалуйста… Только не забирай. Ему не обязательно было облекать свой ответ в слова, чтобы пустить его — туда, на другой континент по невидимой нити. Он закатал раструб тугой перчатки, кинул взгляд на часы на своём запястье. Серебристые, тонкие, острые, точно пики кардиограммы, стрелки — деловито и обречённо двигались по циферблату. Все три. В обратную сторону. *** Бражник понимает, что едва ли чувствовал такое когда-то; что сам, что при помощи тех, кого приручали его акумы. То его отчаяние, ледяное, жуткое, было чёрным и безнадёжным; это же — похожее, но иное — с каждой секундой блекнет, превращаясь в надежду. Образ плавно проступает в сознании; обрывки мыслей эхом бьются внутри черепа. Папа, тебе… очень плохо, да? Ребёнок. Совсем ещё юный — лет восемь от силы. Папа, папочка, что с тобой? По меркам Парижа — из небогатой семьи. Совсем. Лёгкий, но постоянный голод, неуютная зябкая прохлада, затхлая мягкость поношенной одежды ему совершенно привычны. Папа, ты нормально себя чувствуешь? И всё же он — или она — умел раньше радоваться жизни так чисто и незамутнённо, как возможно только в детстве. Папа, ты уверен, что тебе стоит это есть? И эта радость снова просыпается в нём, заменяя собой отчаяние… Папа, ты серьёзно думаешь это приготовить? …расцвеченная вспышками небывалого, абсолютного счастья; и он или она ещё помнит, в чём причина… Папа, у него были… крылья?.. ...а от Бражника — воспоминания уже ускользают, точно шёлковый платок из пальцев, тихо блекнут и тают в памяти. Тишина замирает в воздухе, тяжело и внезапно, будто резко накрывая куполом весь мир. На мгновение Бражнику кажется, что его обманули; а после — он ясно понимает, что ровно в этот миг где-то на другом континенте чёрная бабочка взмыла в воздух, покинув кого-то… кого он вроде бы должен, но уже не может вспомнить. Шёлковый платок соскальзывает вниз по руке. Неприятное чувство. Бражник успевает бросить взгляд на свои часы. Слившись в единую линию, в хищно-острый серебристый меч — три стрелки мерцают тусклым бликом, недвижно застывшие на циферблате. *** Габриэль Агрест будет уверен в том, что этот вечер ничем не отличается от остальных. Вот только в голове бултыхаться будет мутная пустота, смешанная с неясным чувством, будто он что-то забыл; премерзкое состояние — настолько, что он не сможет даже уловить ни единой подходящей чужой эмоции. И рассудит в конце концов, что быть может, это не так плохо. Быть может, сегодня ему просто надо выспаться. Однако и всю ночь его будут терзать дурные, обрывистые сновидения, похожие на кадры из полубредового триллера. Ему будут сниться улицы Парижа, освещённые весенним солнцем, но пугающе безлюдные, со зловещей чередой ресторанов, кинотеатров и баров, опустевших и закрытых, с железными листами на витринах. Расцвечивать эти улицы тревожно-фиолетовым светом, разрывать тишину тоскливым скулежом сирен будут лишь машины скорой помощи, снующие туда-сюда; и за всё время сна Габриэль не увидит в этом странном городе ни одного человека… Он проснётся уже без мутноты в голове, но в настроении отвратительном; запланированный завтрак с сыном отменять не станет — но за столом будет лишь угрюмо молчать. И вздрогнет, когда Адриан, доев и отставив тарелку, осторожно спросит: — Отец, ты ведь помнишь Маринетт? Ну, моя одноклассница, та девушка, которая сделала шляпу с голубиным пером. Так вот, она предложила, чтобы мы своими руками украсили школу к Рождеству. И сегодня хотела представить нам свой проект, всё обсудить, разделить обязанности… и для этого… остаться после уроков… Габриэль скептически вскинет брови; его сын — будет мастерить поделки из картона? — Можно мне с ними?.. Какое-то смутное беспокойство кольнёт Габриэля; всплывёт в голове уже подзабытый сон, пустые улицы, тревожное мельтешение неотложек; покажется, будто вспомниться должно было и что-то ещё, но… Габриэль прищурится и сдержанно кивнёт: — Гм. Ладно. Если это… действительно тебе так важно. Лицо Адриана, явно не ожидавшего разрешения, расцветёт улыбкой; и Габриэль будет задумчиво и цепко глядеть ему вслед, пока за ним не закроется массивная входная дверь. Что ещё за мода — готовиться к Рождеству уже в середине ноября?.. Он сухо поведёт плечами, и, прежде чем направиться к себе в кабинет, — бросит быстрый и привычный взгляд на наручные часы. Две хищно-острые, словно пики кардиограммы, стрелки лукаво будут делать вид, будто застыли на циферблате; но самая тонкая, секундная, похожая на серебристый меч, — раз за разом будет наматывать обороты, точно подгоняя тех двоих, не слишком-то расторопных.