Часть 1

       – Не надо, папа! Подожди!       «Папа»? Она сказала «папа»? Дуло ружья, до этой минуты уверенно нацеленное в лицо ведьмы, дрогнуло и опустилось в землю. Умудренный жизнью охотник и сам едва ли смог бы объяснить, что заставило его остановиться. Конечно, сомнений не было – перед ним оказалась та самая ведьма, от которой убегала его дочь. Но этот отчаянный вопль... Такой же вопль он слышал всего несколько минут назад, когда из леса в ужасе выбежала Виола и бросилась к отцу, умоляя немедленно забрать ее домой и спрятать. И теперь он услышал тот же ужас в голосе ведьмы. И она назвала его папой. Что вообще происходит?        – Что ты делаешь, папа? – Сама Виола, кажется, почти успокоилась и выглядела скорее раздраженной, чем испуганной. – Это же ведьма! Она меня обманула и чуть не съела! И тебя тоже обманет! Стреляй!        – Подумай, Виола. Пока я жив и при мне мое верное ружье, разве я дам тебя в обиду? И все-таки послушай – мы же не звери, Виола. Мы можем проявить немного милосердия.        – Но... она же нас заколдует...        – Если бы она могла навредить нам одними словами, она бы уже это сделала. – Охотник снова поднял ружье и повернулся к ведьме. – Ну, говори, что ты от меня хотела.       Ведьма подняла окровавленное лицо и забормотала, запинаясь и кривясь от боли:        – Это я, папа... Это я Виола, а она забрала мое тело и притворяется мной... Да, я сама согласилась, я понимаю, как это было глупо, но помоги мне, пожалуйста... Я за тебя боюсь, папа...       Забрала тело? Что за бред? Охотник чуть не рассмеялся, но что-то в словах ведьмы не давало ему покоя. Наверное, снова все тот же ужас, в первобытной искренности которого было трудно усомниться. Оно, конечно, понятно, ведьмы тоже умирать не хотят, и за жизнь свою наверняка боятся, но всё же...        – И что же с вами теперь делать? – Отец переводил взгляд с ведьмы на Виолу. – Может, поспрашивать вас о том, что только Виола может знать? Так и пойму, кто из вас настоящая.        – Не получится... – запричитала Виола. – Ведьма мне в голову влезла и все мои воспоминания посмотрела! Она знает всё то же, что и я!        – Почти правду говорит... – еле слышно прошептала ведьма. – Она с телом все воспоминания тоже забрала... Мы одно и то же тебе скажем, не поможет...        – Не поможет, говорите?       Охотник молчал, продолжая переводить взгляд с одной перепуганной девочки на другую. Он отчаянно пытался разобраться в своих мыслях, но только всё больше запутывался. Украсть тело? Или воспоминания? Откуда ему вообще знать, на что ведьмы вообще способны, а на что – нет? Когда смешались колдовство, обман и простое незнание, попробуй вообще разберись, что творится... Проще всего было бы взять да и пристрелить эту ведьму, как он и собирался. Но всё еще не давал покоя один странный вопрос.        – Скажи-ка, – снова обратился он к той, что выглядела как Виола, – а что это с ведьмой-то случилось? Что это она без ног, без глаз и вся в крови? Я бы не подумал, что она в таком состоянии еще гоняться за тобой будет...       На секунду Виола дернулась и как будто отшатнулась от отца, но потом всё же ответила, хоть и казалась еще более напуганной, чем прежде:        – Я же говорила, папа... Она болела, едва ходила, почти разваливалась на части... Этим и заманила меня, заставила пожалеть. А на этот раз я пришла – у нее уже и глаза выпали, и ноги отвалились, и...        – И голос пропал, да? – Ответ ведьмы был внезапно громким и резким. – Как бы это было удобно, если бы я молчала, верно? Но я успела выплюнуть это зелье! И всё равно... посмотрите... – Она оскалила зубы, обнажив кровоточащие дёсны и высунув покрытый волдырями язык. – Не так уж сильно помогло...       Вот оно что... И как он раньше не заметил? Он понятия не имел, о каком зелье идет речь и причем здесь голос, но эти раны... Это определенно были не язвы от болезни, а свежие раны, нанесенные каким-то острым оружием и едва ли случайные. Почему же тогда Виола ему врет? Значит ли это, что она и вправду ведьма в теле Виолы? Или она просто запуталась от страха? А может, здесь замешан кто-то еще?        – Послушай, ты же дочь охотника. Ты видела вблизи раненых животных, а порой и людей. Ты должна соображать. Невозможно заболеть отрубленными ногами. Так что успокойся, подумай как следует и скажи, что там произошло на самом деле.        – Прости, папа! Мне страшно было говорить, но я... но она... – Голос Виолы дрожал. – Ведьма... она напала на меня, а я... Я защитилась. Мне было страшно, папа... Но ты же сам учил меня... защищаться...       Виола – та, настоящая Виола, запертая в темноте чужого умирающего тела – быстро теряла надежду. Эта ведьма так умело говорит... Врет, передумывая на ходу – и так правдоподобно. Конечно, отец послушает ведьму. Ведь у нее все черты Виолы, ее голос, ее воспоминания. У настоящей Виолы против нее нет шансов. Сознание постепенно уплывает, и скоро она не сможет даже возразить в ответ на бессовестную ложь ведьмы. Не то чтобы ответ мог бы помочь... Отец, того и гляди, просто выстрелит, не говоря ни слова. Вот-вот... в любую секунду... всё закончится.       Но вместо выстрела она услышала голос отца – тот самый, обманчиво спокойный, твердый, ставящий каждое слово на место как кирпичи в ровную стену:        – Я хорошо воспитал свою дочь. Я учил ее быть сильной, спокойной и решительной, как я. И защищаться я ее тоже учил. И очень надеюсь, что хорошо справился. Если кто-то будет угрожать моей дочери или тем, кто ей дорог, она при необходимости будет готова даже убить. Но издеваться над врагом, когда тот слаб и беспомощен? Калечить его ради собственной прихоти? Такому я свою дочь не учил. Хватит притворяться. Ты не Виола.       Виола услышала негромкий вскрик и быстро удаляющийся топот ног. Потом в тишине раздался выстрел, что-то тяжелое ударилось о землю, а потом всё утонуло в пронзительном, болезненном звоне. Почти не успев осознать, что она всё еще жива, Виола повалилась на траву и уже не почувствовала, как отец бросился к ней и поднял ее с земли.       Охотник шагал по тропе, и привычный путь к дому казался незнакомым и бесконечно длинным. Его рубашка была разорвана на лоскуты, чтобы перевязать раны Виолы, а плащ укутывал ее хрупкое, дрожащее от холода тело. Охотник шел, не замечая, как ледяной дождь иголками вонзается в голую спину, а руки сводит от боли. К такой боли он привык. Когда почти каждый день часами бродишь по лесу, ночуешь зачастую прямо на земле, а в погоне за зверем выжимаешь все существующие и вообразимые силы, подобные неудобства можно и вовсе не замечать. Зато любую боль он предпочел бы отчаянию, от которого само его сердце съеживалось в твердый комок, отдающийся колючками при каждом ударе. Все раны, все страдания дочери охотник взял бы на себя, даже не задумываясь. Но кто спрашивал его? Кого умолять об обмене? Он первый, кому Виола доверяет, и сейчас он не может спасти ее. Хуже того – он сам чуть не стал причиной ее гибели. Он виноват перед ней, и едва ли он сможет искупить свою вину. Всего, что он может сделать для нее, неизмеримо мало. Он не обманывал себя. Он понимал, что шансов почти нет. И всё равно не останавливался, неся самый тяжелый груз в своей жизни. Только плакал, зная, что дождь скроет его слёзы.       Виола очнулась, как только ее голова коснулась подушки. От ее тихого стона отец, уже собравшийся уходить, замер в дверях.        – Ты жива... – Он устало улыбнулся. – Всё будет в порядке, Виола. Только подожди немного. Мне нужно сходить за врачом.        – Не надо. – Слабый, негромкий голос прозвучал неожиданно твердо. Услышав его, отец вздрогнул, как будто от удара.        – Почему... не надо?        – Бесполезно. Ничего уже не поможет. Розы завянут, колдовство ведьмы рассеется – и я умру...       Конечно, он знал заранее, что она ответит. Как бы он ни пытался скрыть это от самого себя, отрицать очевидное было уже поздно.        – Но что мне тогда делать, Виола? – Только бы она не заметила, как дрожит его голос... Он не мог позволить себе показать слабость, только не сейчас.        – Просто... посиди со мной. И послушай. Мне нужно так много успеть тебе рассказать...       Пока Виола говорила, отец смотрел на нее, не отрываясь. Он чувствовал, что сходит с ума. Ведь перед ним была не Виола: чужое тонкое лицо, наполовину закрытое бинтами, заляпанные кровью лиловые волосы, бледные руки с длинными пальцами, так непохожие на загорелые руки дочери... Но в то же время в этих чужих чертах он узнавал Виолу – она всё так же складывала пальцы в замок, так же наклонялась и прятала лицо, не зная, что сказать, и слова подбирала те же, что он привык слышать от Виолы. Конечно, это она, никаких сомнений! А он ничего не понял и чуть не убил ее своими руками... даже не выслушав, не позволив объясниться...        – ...А потом ведьма бежала от меня вниз по этажам... а я пыталась что-нибудь на нее сбросить... но я уже теряла силы, и она успела выскочить наружу. Она хотя бы... не успела взять нож из заколдованного ящика... поэтому когда я ее догнала, она просто обзывала меня... А я молчала... чтобы она не знала, что я не потеряла голос... и ждала... И потом ты пришел... Вот и вся история... Дальше ты... и так всё знаешь...       Виола опустилась на подушку и слабо улыбнулась. Отец тоже пытался улыбнуться, не думая даже о том, что дочь его не видит, но вместо этого его лицо искажалось в болезненную гримасу. Он стоял у изголовья кровати, почти не шевелясь, пока Виола не заговорила снова.        – Послушай, папа, – ее голос стал совсем слабым и тихим, – можно попросить тебя кое о чём?        – Конечно, Виола. Всё, что захочешь. – Только бы не дать голосу сорваться...        – Пожалуйста, напиши сказку. Обо мне... обо всех моих приключениях... о том, что я тебе рассказала... Даже если ты мало запомнил – всё, что сможешь... Только пусть конец будет другой. Счастливый. Я смогу победить ведьму, вернусь к тебе... и все будет... хорошо... Пусть это будет добрая сказка... счастливая... Ты напишешь? Обещаешь?        – Хорошо, я... напишу. – Отец не узнал собственного голоса.        – Спасибо... – Она приподнялась на кровати, проговорила это единственное слово еле слышно, почти одними губами – и снова повалилась без сил. Отец стоял рядом, шепча что-то успокаивающе бессмысленное, слушая, как слабеет ее хриплое дыхание.       Когда всё закончилось, в оглушительной тишине он вышел из комнаты. Прислонившись к стене, он рыдал без слёз, дрожа и захлебываясь воздухом. Прошло бесконечно долгое время, прежде чем он выпрямился и заговорил, глядя в пространство:        – Прости, Виола. Я не могу исполнить твою просьбу. Не могу написать добрую сказку о тебе. Нет. Я должен написать другую сказку – страшную и печальную. Сказку, где ведьма забрала твой голос, где ты не смогла позвать на помощь, и я убил тебя своими руками. Сказку, от которой читатели будут плакать по ночам и чувствовать вину за то, чего не совершали. Потому что страшные сказки самые поучительные. Пусть учатся и не повторяют моих ошибок.