Часть 1

«Как же она хороша, — думает он, и в глазах у него темнеет. — Как же она прекрасна». Лорд Кагрен женит единственную дочь на лорде Сирбире, и золотом вьются ленты, и шелком течет вино, и рыбьей чешуей сыплются в толпы золотые и серебряные монеты. И белое платье невесты, леди Алиры, вышито жемчугом и серебристой парчой, и талия ее тонка, словно осиновый прут, и темны ее длинные волосы в россыпи жемчуга и заколках, и руки ее нежны, бело-розовые на просвет, с молочными косточками для свирепых волков, и легок, и плавен шаг ее в пируэте, в танце… «Как же она хороша, — в лихорадке думает Сирбир. — Как же она изящна». Лорд Сирбир давно без жены, которую растерзали волки семь лет назад, и он давно не желал жениться, но теперь не удастся уйти — мирный договор не скрепить иначе. И теперь он выпивает вино, и теперь он завороженным взглядом смотрит на прекрасную свою невесту — без двух часов жену — и его пробирает дрожь. Потому что под кожей топорщится волчий мех, потому что во рту набухают десна, готовые вытолкнуть в полночь клыки, потому что скрючивает пальцы от когтей, что вот-вот вывихнут суставы и сверкнут, алча вонзиться в живую плоть. Бежать от жены за ночью ночь? Чтобы, как первая, милая, проследила — и нарвалась сама? Долго ли? Долго ли удастся прятать зверя, слушая звенящую ее песню, целуя нежные эти руки, касаясь губами коленей? «Как же она хороша, — завороженно внимает речам невесты Сирбир. — Боги мои, умна». И откидывая с лица ее вуаль, и видя глаза нежной лани, бархатные и темные, и целуя губы, нет которых мягче и прохладней, лорд Сирбир хмелеет от минутного счастья, чтобы упасть в беспробудное горе. Гости смеются, шипит шампанское. Как же высоки своды его коридоров, как же дурманит запах от шеи его жены. Шаг, шаг, ступени, меньше гостей, больше гобеленов, это не кровь, набат, не набат, а кровь, юлой двери, лунное серебро покоев, кровать и густой балдахин. Успеть бы До полуночи только успеть, скрепить, как велит закон, а потом бежать, бежать без оглядки, но сначала — целовать эти губы, ласкать эти плечи, спуская платье, раскрывая, как гранатовый плод, на груди это платье, касаться, касаться, плавить и целовать, медленно толкая к кровати. Полночь. Серебряный луч. Не успел. Как же так? Был же час. Не успел и раздеть. Не успел ничего. Так откуда?.. «Ты мой, — смеется она, и глаза ее — глаза, вытянутые к вискам, огромные глаза на лице с кулачок — глаза фейри. — Ты теперь мой, волк, и твои земли — мои». Как же так? Лорд Сирбир смотрит на свои лохматые лапы, и мир заливает алым. Он воет протяжно и тяжко, а его жена-фея смеется заливистым смехом и играет с человеческим его сердцем, вынутым из груди, словно мячиком. «Беги, беги, волчок». Как же она хороша, думает волк, и беспомощно тычется мордой в тонкие ее пальцы — они скрючиваются, оцарапывая его морду, но он и рад слизывать свою соленую песью кровь — лишь бы с ее пальцев. «И раздери священника! Сними клыками его лицо, оно не пришлось мне по вкусу», — проказливо хохочет его жена-фея, и он покорно вышибает дверь, и несется лохматой тенью по своим коридорам — какие же тесные они для волка. Фея смотрит вслед, и взгляд ее жуток, как взгляд саламандры, готовой жечь, и никто не спасет ни лорда, ни его землю от жестоких ее проказ. *** Лорд Кагрен едет домой и гладит на груди амулет — символ скрепленного с феями договора. Он приезжает домой, и видит силуэт родной дочери, настоящей Алиры в голубом платье, не подменыша фей, и улыбается, прежде чем увидеть ее лицо. Ведь у нее больше нет лица, и меркнет улыбка Кагрена. Феи дорого берут за свои труды.