Глава 7.

      Утром Касуми пришла в учительскую за пятнадцать минут до звонка. В руке она сжимала флешку, на которой вчера ночью сохранила заявление. Распечатывать не стала — хотела, чтобы Айзава увидел оригинал, её собственные слова, без канцелярской сухости.       Он сидел за своим столом в привычном полумраке, обмотанный бинтами, и пил кофе из термоса. Увидев её, отставил кружку и молча ждал. — Доброе утро, учитель, — произнесла она ровно, насколько позволял сдавленный голос. — Томико. Она положила перед ним флешку. — Здесь заявление об отчислении с геройского факультета. Причина — во вложении.       Айзава взял флешку, не глядя на неё. Его тёмные глаза с красноватым отливом смотрели куда-то сквозь неё, но она знала: он видит всё. Каждую дрожащую ресницу, каждую секундную заминку в дыхании. — Ты осознаёшь, что обратного пути не будет? — спросил он без интонации. — Да. — Ты говорила с матерью? — Нет. — Есть ли у тебя план? Она помедлила. Перед глазами всплыл вчерашний голос в трубке: «Котёнок?» — Да. Я перееду к отцу. Он только что вернулся из длительной командировки. Школу… школу буду искать позже. Айзава помолчал, затем спросил: — Ты не рассматривала возможность перевода на другой факультет? Например, на общеобразовательный. Формально ты останешься в UA, но без геройской нагрузки. Томико покачала головой: — Нет, учитель. Мне нужно уйти совсем. Слишком много всего здесь напоминает… о том, кем я пыталась быть. Я хочу начать с чистого листа. Айзава кивнул, принимая её решение. — Ты способная, Томико. — Его голос оставался ровным, но что-то в нём смягчилось. — Но если твоё сердце не здесь, а голова занята другими битвами, ты становишься обузой для класса и риском для себя. С административной точки зрения твоё заявление… разумно.       Она не знала, обижаться ей или благодарить. Это было похоже на то, как если бы тебя признали правой, одновременно признав, что ты не справилась. — Процедура займёт несколько дней, — продолжал Айзава. — Ты можешь не посещать занятия геройского факультета с сегодняшнего дня. Сдай учебники, форму и пропуск в канцелярию. Всё остальное я улажу.       Он протянул ей открытую ладонь — жест, которого она от него никогда не видела. — Удачи. Где бы ты ни продолжила.       Касуми пожала его руку. Ладонь была тёплой, несмотря на холодный вид владельца. — Спасибо, учитель.       Она вышла из учительской, и в груди что-то невыносимо ныло. Разумно. Её уход был разумным. Значит, она действительно здесь не была нужна.

***

      Она нашла его во внутреннем дворе, на той самой скамейке, где они разговаривали после её больничного. Чуть больше недели назад. Целая жизнь назад.       Хитоши сидел с книгой, но не читал — смотрел в небо. Заметив её, отложил книгу и подобрался. Он умел читать людей, а её лицо было открытой книгой с крупными буквами «КАТАСТРОФА». — Томико. — Он пододвинулся, освобождая место. — Садись. Только не говори, что всё в порядке.       Она села. Молчала долго, собирая разбегающиеся мысли. — Я ухожу из UA, — выдохнула наконец. — И из дома.       Хитоши замер. Его пальцы, лежавшие на книге, побелели на корешке. — Из дома? — переспросил он глухо. — Совсем? — Совсем. Мама… — Она сглотнула ком. — Она сказала то, что нельзя забыть. Я не могу там больше находиться. Не могу на неё смотреть. И она на меня — тоже. Будет лучше, если я исчезну из её жизни. — Лучше для кого? — В его голосе прорезалась холодная ярость, редкая для обычно флегматичного Хитоши. — Для тебя? Для неё? Томико, ты не вещь, которую можно убрать с глаз долой! Ты имеешь право… — Я имею право не умирать каждый день, — перебила она тихо. — Я умираю там, Хитоши. По кусочку, каждый час. Если я останусь, от меня ничего не останется.       Он замолчал. Ярость ушла так же быстро, как появилась, сменившись чём-то более глубоким. Сожалением. Пониманием. — Где ты будешь жить? — спросил он деловито, переключаясь в режим решения проблем. — У папы. Он вчера вернулся. Снимет квартиру или уже снял, я не знаю. Но я буду с ним. — Деньги есть? — Немного. Стипендия, то, что удалось отложить. Папа поможет. — Телефон заряжен? — Да. — Номер отца дай.       Она удивлённо посмотрела на него. — На всякий случай, — пояснил он, отводя взгляд. — Чтобы я знал, что ты не пропала. И… чтобы мог приехать, если что.       Касуми почувствовала, как защипало в носу. Она быстро набрала номер отца и показала экран Хитоши. Он переписал цифры в свою записную книжку — старомодно, карандашом на бумаге. — Ты всегда была слишком крутой для этой геройской показухи, — сказал он, пряча блокнот в рюкзак. — Может, это и к лучшему.       Она слабо улыбнулась.       Он порылся в рюкзаке и вытащил что-то маленькое, завёрнутое в салфетку. Развернул — это был брелок. Маленький плюшевый ленивец с огромными глазами и цепкими лапками. — Я выиграл его не давно в игровом автомате. Думал подарить на день рождения. Но, кажется, он нужен тебе сейчас. — Хитоши протянул брелок. — Пусть заменяет старого, когда ты уйдёшь.       Касуми смотрела на ленивца, и слёзы наворачивались на глаза. Вспомнила, как он дарил ей собаку, потом брелок с Сущим Миком. Вспомнила, как они смеялись на парковке, когда она сделала пирсинг. — Спасибо, — прошептала она, сжимая игрушку в ладони. — Ты… ты самый лучший друг, Хитоши. — Знаю, — буркнул он, отворачиваясь, но она заметила, как дрогнули уголки его губ. — Созвонимся вечером. И не смей пропадать, поняла? — Поняла.

***

      Она не пошла на последний урок. Вместо этого бродила по пустым коридорам, прощаясь. Здесь, в UA, она провела больше года. Мечтала, падала, поднималась, истекала кровью на тренировках, засыпала на уроках английского и просыпалась от его голоса, такого громкого и такого родного. Родного.       Она остановилась у кабинета музыки. Отсюда иногда доносились звуки его гитары, когда он оставался после занятий. Сегодня было тихо. Но дверь была приоткрыта.       Она заглянула внутрь — и встретилась с ним взглядом.       Ямада стоял у окна, прислонившись плечом к стене. Без куртки, в одной белой рубашке с закатанными рукавами. В руке — пустая чашка. Он смотрел на неё так, будто ждал. Будто знал, что она придёт. — Заходи, — сказал он тихо, без привычного пафоса.       Она зашла. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком. — Я разговаривал с Айзавой, — произнёс он, не оборачиваясь. — Он сказал, что ты подала заявление. — Да. — И ты не нашла нужным сказать мне об этом первой?       В его голосе не было обиды. Только усталость и что-то похожее на боль. — Я боялась, — честно ответила она. — Боялась, что вы начнёте меня отговаривать. А я не выдержу. Я едва держусь.       Он резко обернулся. В его изумрудных глазах горело то, чего она никогда раньше не видела. Не гнев даже — отчаяние. — Томико. Что это за цирк? Это из-за вчерашнего? Ты получила удар и теперь ломаешь свою жизнь назло всем? — Он шагнул к ней, сжимая чашку так, что костяшки побелели. — Ты одна из самых способных учениц на моих уроках! Твой английский — уровень носителя! Ты могла бы работать в международных операциях, вести переговоры, быть голосом героев за границей! А ты…       Он не договорил. Чашка с глухим стуком опустилась на подоконник. — Я верил в тебя, — произнёс он, и голос его сорвался. — Боролся за тебя, когда все махнули рукой. А ты просто берёшь и… выбрасываешь это?       Его взгляд упал на её уши. Волосы, обычно распущенные, сегодня были собраны в небрежный пучок, открывая тонкие мочки с тремя аккуратными проколами в каждом. Пирсинг, который она сделала не так давно. Тогда это казалось бунтом, заявлением: я сама решаю, как выглядеть. — Это… — Ямада шагнул ближе, рассматривая проколы. — Ты сделала это недавно, да? — Его голос смягчился, стал почти нежным. — Чтобы показать, что не вписываешься в рамки. Что ты — это ты, а не очередная примерная ученица.       Она молча кивнула, не в силах отвести взгляд. — А теперь ты решила выбросить всё? — В его глазах появилась странная, болезненная усмешка. — Твой бунтарский дух, Томико. Он не простит тебе ухода, когда ты поймёшь, что это не побег. Это капитуляция. — Капитуляция? — Её голос дрогнул, а потом внутри что-то прорвало. — Моё будущее? Какое будущее, учитель? То, где я кашляю кровью, чтобы угодить преподавателям? То, где я пытаюсь стать героем для матери, которая… — Голос сорвался, перешёл в хрип. — Которая жалеет, что я вообще жива?       Слёзы хлынули внезапно, обжигая щёки. Она не хотела плакать, не хотела показывать ему эту слабость, но тело не слушалось. — UA был её мечтой, не моей! — выкрикнула она, и рыдание разорвало тишину кабинета. — Я здесь, потому что не знала, куда ещё идти! Потому что боялась признаться даже себе, что не хочу этого! Что я не создана для этого! А теперь знаю! Прочь отсюда! И если это слом — я сломаюсь на своих условиях!       Она закрыла лицо руками, плечи тряслись. Слёзы текли сквозь пальцы, капали на пол, оставляя тёмные пятна на старом линолеуме.       Ямада стоял неподвижно. Его гнев угас, смытый этой волной чужой боли. Он смотрел на неё — такую маленькую, такую разбитую, такую отчаянную в своей правоте — и не узнавал в ней ту дерзкую девчонку, что сбегала с его уроков на крышу. — Томико…       Она не слышала. Всхлипы душили, не давая вздохнуть.       Он сделал шаг. Потом ещё один. И прежде чем она успела отстраниться, его руки обхватили её, прижимая к груди.       Это было не то осторожное, поддерживающее объятие на набережной. Это было крепко, почти до боли. Он прижал её к себе так, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, оставив только эхо своего крика. — Тише, — выдохнул он ей в макушку. — Тише, бандитка.       Она уткнулась лицом в его рубашку, впиваясь пальцами в ткань на спине, и рыдала навзрыд, не сдерживаясь больше. Всё, что копилось годами: обида на мать, страх перед будущим, чувство собственной ненужности, усталость от бесконечной гонки за чужими ожиданиями — всё выходило наружу в этих судорожных, рваных выдохах.       Он молчал. Просто держал, не отпуская. Одна его рука гладила её по спине, другая — прижимала затылок, запутываясь в волосах, цепляясь пальцами за тонкие колечки пирсинга. — Я знаю, — тихо произнёс он, когда рыдания стихли до всхлипов. — Я знаю, как это — когда тебя не выбирают. Когда ты чувствуешь, что твоё существование — ошибка, которую приходится исправлять каждый день.       Она подняла на него заплаканное лицо. — Вы… не обязаны… — Заткнись, — сказал он беззлобно, почти ласково. — Я сам решаю, кому и что должен.       Его ладони легли на её щёки, большие пальцы осторожно стёрли солёные дорожки. Он смотрел на неё — в упор, не отрываясь, — и в этом взгляде не было ни грамма жалости. Только понимание. И что-то ещё, чему она боялась дать имя. — Ты думаешь, что сдаёшься, — сказал он тихо. — Что ломаешься. Но знаешь, что я вижу?       Она покачала головой, боясь дышать. — Я вижу человека, который впервые за долгое время выбрал себя. Не мать, не учителей, не абстрактную мечту. Себя. — Он убрал прядь волос с её мокрого лица. — Это не капитуляция, Томико. Это сепарация. Больно. Страшно. Но это первый шаг к тому, чтобы стать собой.       Она смотрела на него, не веря. — И… куда ты пойдёшь? — спросил он, наконец отпуская её лицо, но не убирая рук. — К отцу, — выдохнула она. — Сначала — к отцу. Потом… не знаю. Но это будет мой путь. И он не лежит здесь.       Она отступила на шаг, разрывая кольцо его рук. Ей нужно было уйти сейчас, иначе она никогда не сможет. — Прощайте, учитель.       Она повернулась к двери. Пальцы сомкнулись на холодной ручке. — Касуми.       Его голос — без привычной громкости, без профессиональной бодрости. Тихий, почти надломленный. — Моя дверь… — Он запнулся. — Она останется открытой. Всегда. Не для ученицы UA. Для тебя. Если понадобится помощь. Или просто тишина.       Она не обернулась. Боялась, что если увидит его лицо сейчас, то не уйдёт. — Спасибо, — прошептала она в ручку двери.       И вышла в коридор.

***

      Они встретились в маленьком кафе недалеко от станции, где когда-то, много лет назад, она провожала его в космический центр. Отец уже сидел за столиком у окна, крутил в руках чашку остывшего кофе и нервно поглядывал на дверь.       Когда она вошла, он вскочил так резко, что едва не опрокинул стул. — Котёнок…       Она врезалась в него, обхватив за шею, уткнувшись носом в знакомый запах — тот самый, из детства. Он обнял её в ответ, крепко, как тогда, когда ей было шесть лет и она разбила коленку, упав с велосипеда. Так же гладил по спине, так же шептал: «Тише, я здесь, я с тобой». — Пап, — выдохнула она в его плечо. — Папа. — Я здесь, котёнок. Я вернулся. И больше никуда не улечу без тебя, обещаю.       Она рассказала ему всё. Без прикрас, без попыток казаться сильной. Про мать, про UA, про заявление. Про слова, которые невозможно забыть. Про пустоту внутри и страх перед завтрашним днём.       Отец слушал молча. Когда она закончила, его лицо было бледным, а в глазах плескалась такая ярость, какой она никогда у него не видела. — Она… — начал он и осекся. Сжал кулаки, потом разжал. — Прости меня, котёнок. Я должен был забрать тебя тогда, после развода. Я думал, так будет лучше. Думал, она твоя мать, она не причинит тебе зла. Я был дураком. — Ты не знал. — Знал. Но боялся. Боялся, что ты не захочешь со мной, что я чужой тебе. — Он провёл ладонью по лицу. — Больше никогда. Слышишь? Никогда я тебя не оставлю.       Он достал ключи. — Квартира, которую я снял, небольшая, две комнаты. Одна — твоя. Если захочешь, можешь перекрасить стены в любой цвет, хоть в фиолетовый в горошек. Хочешь — заведём кота. Хочешь — будем смотреть дурацкие сериалы и есть лапшу в три часа ночи. Всё, что захочешь, котёнок. Только не исчезай.       Она смотрела на него, и впервые за долгое время внутри переставало ныть. — Я не исчезну, пап. Я обещаю.

***

      Дом встретил её гробовой тишиной. Даже часы в коридоре не тикали — села батарейка.       Мать сидела в гостиной на диване, уставившись в одну точку. Она не обернулась на звук шагов. Касуми прошла мимо, не сказав ни слова. Что говорить человеку, который не считает твою жизнь ценностью?       В комнате она достала сумку. Собирала медленно, вдумчиво, словно прощаясь с каждой вещью. Учебники оставит — они теперь чужие. Футболки, джинсы, любимый свитер, который связала бабушка. Фотографию с отцом — ту самую, где ей пять лет и она сидит у него на плечах на фестивале воздушных змеев. Плюшевую собаку, подаренную Хитоши. Брелок с Сущим Миком — замерла на секунду, глядя на жёлтую кисточку, потом бережно убрала в боковой карман.       На журнальном столике лежал тот самый листок — письменное приглашение для родителей, из-за которого она тогда, в первой главе своей школьной эпопеи, сдалась учителям. Она взяла его, посмотрела на знакомый текст и медленно разорвала пополам. Потом ещё раз. И ещё.       Бумажные обрывки упали в мусорное ведро, как снег. Дверь скрипнула. На пороге стоял Кристофер. Его лицо было серым, глаза красными. — Касуми… — начал он. — Пожалуйста. Не делай этого. Я поговорю с ней. Мы всё исправим. Можно перевестись в другую школу, можно начать семейную терапию, можно… — Кристофер. — Она повернулась к нему, держа сумку на плече. — Вы с Дастином и Айрин — моя семья. Но этот дом… и она… сейчас для меня — яд. Мне нужно его вывести. Иначе я умру. Я не исчезаю из вашей жизни. Я буду на связи. Для Айрин. Для тебя. И для Дастина. Но здесь я больше не могу.       Он смотрел на неё, и она видела, как внутри него что-то ломается. — Я подвёл тебя, — сказал он тихо. — Я должен был защитить тебя от неё. А я просто надеялся, что всё само рассосётся. — Ты не подвёл. Ты был единственным, кто пытался сделать этот дом домом. Спасибо тебе за это.       Она обняла его — быстро, судорожно. Он замер, а потом обхватил её руками, прижимая к себе. — Береги себя, — прошептал он в её макушку. — И звони. В любое время. — Обещаю.       Комната Айрин была погружена в полумрак. Четырёхлетняя девочка спала, раскинув руки, сжимая во сне край одеяла. На подушке лежала плюшевая собака — та самая, которую Касуми принесла ей в прошлом году. Морда уже вытерлась, один глаз оторван.       Касуми опустилась на колени у кровати. Смотрела на сестру — на её пухлые щёки, на смешные завитки волос, рассыпавшиеся по подушке, — и чувствовала, как сердце разрывается на части.       Она достала из сумки ту самую собаку, подаренную Хитоши, и аккуратно положила рядом с изношенной игрушкой. Рядом — записку, на которой крупными буквами вывела сердечко и слова: «Я люблю тебя». — Прости, — прошептала она, касаясь губами лба сестры. — Прости, что не могу остаться. Я не бросаю тебя. Я иду, чтобы однажды вернуться к тебе целой. Обещаю.       Айрин вздохнула во сне, перевернулась на бок и обняла обеих собак сразу. Касуми встала, вытерла мокрые щёки и вышла из комнаты.       В гостиной всё так же неподвижно сидела мать. Касуми прошла мимо. У двери остановилась, не оборачиваясь. — Прощай, — сказала она тихо. Ответа не было.       Она вышла на улицу. Сумка оттягивала плечо, но внутри было странно легко. Будто она сбросила с плеч тяжеленный рюкзак, который носила много лет, даже не замечая его веса.       Ночь уже вступила в свои права. Фонари горели тускло-оранжевым. Где-то вдалеке лаяла собака.       Касуми сделала первый шаг от дома, в котором больше не была нужна. И не оглянулась.

***

      Квартира отца пахла свежим ремонтом, новой мебелью и немного — его одеколоном. Две комнаты, маленькая кухня, пустые стены. В гостиной стоял диван, на котором ещё не сняли фабричную плёнку. — Твоя комната здесь, — отец открыл дверь направо.       Она заглянула внутрь. Кровать, письменный стол, пустой шкаф. На подоконнике — горшок с кактусом, который явно купили специально для неё. — Я не знал, какие обои ты любишь, — виновато сказал отец. — Решил, что покрасим вместе. Или поклеим. Как скажешь.       Касуми поставила сумку на пол. Села на кровать. Пружины мягко скрипнули. — Пап. — Да, котёнок? — Можно… можно я сегодня посплю с тобой? Как раньше?       Он замер на секунду, а потом его лицо осветила улыбка — та самая, из детства, когда она просыпалась от кошмаров и бежала к родителям в спальню. — Конечно, котёнок.       Она легла на широкую кровать в хозяйской спальне, свернувшись калачиком. Отец устроился рядом, накрыл её пледом, подоткнул края, как делал, когда ей было пять. — Помнишь, ты боялась Ямауба? — тихо спросил он, гладя её по голове. — И я говорил тебе: «Ямауба боится папы, потому что папа работает в космосе и у него есть лазер». — Помню, — прошептала она. — Ты показывал мне созвездия и говорил, что каждое — это чей-то дом. — Ага. И что у тебя есть своё созвездие. Я назвал его «Котёнок».       Она прижалась к его боку, как делала в детстве. Вдыхала знакомый запах. Слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, обещая защиту. — Пап. — Ммм? — Я… я не знаю, кем хочу быть. Без UA. — И не надо знать прямо сейчас. — Его рука продолжала гладить её волосы. — Тебе почти семнадцать, котёнок. Ты имеешь право не знать. Имеешь право ошибаться. Имеешь право передумать. Главное — чтобы ты была жива и в безопасности. Остальное нарастёт. — А если не нарастёт? — Нарастёт. Я рядом. Мы вместе разберёмся.       Она молчала долго, глядя в потолок. Потом закрыла глаза. — Я так устала, пап. — Знаю, котёнок. Отдыхай. Я посторожу.       Его пальцы перебирали её волосы, касаясь колечек в ушах. Он не спрашивал про пирсинг, не читал нотации. Просто был рядом.       Касуми дышала всё медленнее, всё глубже. Напряжение последних дней отпускало мышцу за мышцей, сустав за суставом. Тело тяжелело, проваливаясь в мягкость матраса.       Она уснула под размеренный ритм отцовского пульса.       Он ещё долго сидел рядом, глядя на неё. На её лицо, расслабленное во сне, без привычной маски «всё в порядке». На тени под глазами. На проколы в ушах — проявление её тихого, упрямого бунта. — Ты сильная, котёнок, — прошептал он. — Сильнее, чем думаешь. И однажды ты встанешь на ноги и пойдёшь дальше. А я всегда буду здесь, чтобы подстраховать.       Он поцеловал её в лоб, осторожно высвободился из-под её руки и поднялся. Касуми даже не пошевелилась.       Он подхватил её на руки — лёгкую, почти невесомую, — и перенёс в её комнату. Уложил на новую кровать, укрыл пледом, который час назад сам купил в круглосуточном магазине. Задернул шторы.       У двери обернулся. — Добрых снов, Томико.       Свет погас. В комнате воцарилась тишина, прерываемая только ровным дыханием спящей девочки.       За окном начинался новый день.

***

      Она не знала, что ждёт её впереди. Не знала, как сложится её жизнь без UA, без геройского факультета, без привычной гонки за чужим одобрением. Не знала, увидит ли снова тех, кого оставила — Хитоши, Айрин, Кристофера. И учителя Ямаду с его вечно открытой дверью.       Но впервые за долгое время она не боялась не знать.       Потому что у неё был якорь. И этот якорь держал крепко.