Часть 1

Осень красится золотом, но ярче октябрьской листвы горят в переплетенье ветвей волосы капитана стражи. Тауриэль хочет быть сдержанной, поджимает губы, прячет улыбку, но в ней столько огня, что и веселье, и гнев неизбежно вспыхивают в её глазах, в ямочках на щеках, на кончиках пальцев, сжимающих тонкий лук. Взгляд Трандуила холоден, как поток у высоких ворот дворца. Он всегда знал, что она — не одна из синдар, и каждую секунду, что он на неё смотрит, он думает, что нужно было тогда бросить её или сейчас выгнать. Потому что нолдор — это всегда к беде. Но оставить умирать маленькую девочку — это дикость, кем бы она ни была. Он позволяет взять её с собой, смотрит, как она растёт и учится драться, и ждёт, когда она навлечёт на их головы проклятье. Потому что это то, что происходит, когда помогаешь нолдор и приглашаешь их к себе домой. Капли крови, алой, разливающейся вином, падают с лезвия меча на бурые листья, венком окружающие ягоды рябины. Ягоды остаются рубиновыми, сочными, а кровь высыхает уродливыми бесформенными пятнами. Очертя голову бросаться в неравный бой, сжигая себе путь к отступлению, — это нолдорское. Можно было девочку растить как синда, ничего не говорить о её прошлом, ни слова на квенья не позволять узнать и дать имя на синдарине, выкорчевав всю детскую память о нежных материнских руках и голосе отца, — а дерзость и безрассудство будут вспыхивать, как их ледяной водой ни студи. Транудил кривит губы. В волосах у него корона с драгоценной спелой рябиной. «Уходи», — шепчет он про себя каждый раз, как Тауриэль возвращается и как Леголас бросает на неё взгляд украдкой, думая, что никто не видит. Это ли не злой рок? Впрочем, Трандуил и так знает, что она однажды уйдёт, рано или поздно, потому что ей среди них не место. Он не знает, как любят нолдор, но ему кажется, что так же, как убивают. Тауриэль убегает спасать обречённых гномов, и Транудил приказывает закрыть ворота, чтобы вся тьма, сколько бы её ни плодилось в лесу, и те, кто мог привести её за собой, остались за стенами дворца. Потом он сам стоит с армией у стен Эребора и вместо осады или легчайшего боя тысяч против тринадцати оказывается в центре битвы, которую выиграть нельзя, — и почему-то бок о бок со смертным, в котором только мрачная решимость, подавляющая усталость, выдаёт убийцу дракона. Кровь разливается по снегу, и это совсем не похоже на вино. Трандуила тошнит от запаха пота и железа, от воспоминаний и страха. И ему совсем не нужно, чтобы отпрыски проклятого народа читали ему нотации о необходимости объединиться и помогать другим. Эльфийской крови на притоптанном снегу так много, что он в последний момент отводит руку и разрубает только её лук, а не шею. Транудил помнит до боли в мышцах, как держал на руках тело отца, потом — жены — окровавленные, изломанные, с остекленевшими глазами и последним следом дыхания на посиневших губах. И всё же он слишком мягок — или слишком устал. Он не может сказать Тауриэль, сжавшейся на скальном выступе, что это блажь и всё пройдёт через сто лет. Боль у нолдор горячая, как слёзы и свежая кровь, и Тауриэль задыхается в его сочувствии, когда он говорит, что эта любовь настоящая. Трандуил уверен, что она не вернётся в Лихолесье сразу после этого, и оказывается прав. Он спускается с той скалы и не видит Тауриэль половину века, пока в почти опавшей чернеющей листве не вспыхивает вдруг красным конец её рыжей косы. Стрелы пронзают стылый воздух и вгрызаются в грузные мохнатые тела пауков. Чёрная кровь заливает первый снег. Пауков последнее время слишком много, а эльфов слишком мало, и Тауриэль с её яростью, натянутой на тетиву, как нельзя вовремя. И всё же Трандуил не сказал бы, что рад ей. Она не останется, а появление её — не к добру. — Мир изменится, — говорит она, и ничего хорошего это не несёт. — Тьма набирает силу и поднимается на востоке, и скоро даже самые высокие стены не помогут скрыться от неё. Трандуил закатывает глаза. Приходить вестником смерти и предвещать конец мира свойственно волшебникам. Или нолдор. Он ждёт продолжения: вроде «но если объединиться с людьми и гномами...» или «но если перестать защищаться и самим напасть на Дол-Гулдур...» Но Тауриэль молчит. Трандуил тихо хмыкает. Тьму он и сам видит, в том числе ту, что она носит угольками в глазах. Ему хочется спросить — непозволительно едко для того, кто, как дракон, охраняет свои чувства от чужих глаз, — больно ли ей ещё или и века не потребовалось. Он не позволяет вопросу сорваться и запивает его вином. — Вы были правы, — говорит Тауриэль после нескольких минут тишины. Трандуил приподнимает брови. — Когда говорили, что я не знаю ничего о смертности. Я путешествовала и жила среди людей; раньше я не знала, каково это — видеть, как человек из ребёнка превращается в старика за мгновение, когда мать, в знак величайшего доверия и почтения, даёт тебе на руки своё новорождённое дитя, и совсем скоро волосы его становятся седыми и ты держишь его в своих руках, умирающего от болезни. Слово "седой" она произносит странно — оно используется редко и появилось в языке только после знакомства со смертными. Специально для них. — Какая разница, умер он от ран в бою или умер бы от старости? Я видела, как его пронзили мечом, или мне пришлось бы смотреть, как он дряхлеет, как медленно угасают в нём разум и силы. Она качает головой, волосы жадно ловят пламя свечей. Трандуил ещё хочет спросить, больно ли ей — уже не едко, из чистого любопытства. У него, кажется, каждый удар сердца глухо отзывается в голове неосознанным воспоминанием о тех, кого он потерял. Но не спрашивает ничего, потому что мериться любовью — недостойно. Тауриэль выходит из тронного зала и исчезает, Трандуил допивает вино, уверенный, что больше её не увидит. *** Где она его нашла, Трандуил не знает и знать не хочет. Он бросает взгляд на спутника Тауриэль и почти отдаёт приказ вышвырнуть их из дворца и проследить, чтобы пауки сожрали их до косточек, и то, что оба они ранены и её спутник почти висит у неё на плече, его не тревожит. Трандуил считает, что всех сыновей Феанора следовало похоронить в давно забытом прошлом — к сожалению, у последнего сына Феанора были свои планы. Макалаурэ, Маглор, стоит, пошатываясь, в центре его тронного зала и смотрит куда-то за колонны. Сам он ни за что к нему не пришёл, тем более так, но рана на боку и крепкая рука Тауриэль не оставляют ему выбора. У Маглора в потемневших глазах — свет звёзд и немножко безумия. — Ему нужна помощь, мне некуда было больше пойти, — шепчет она и смотрит на него до странности умоляюще. Трандуил уже видел этот взгляд. Тогда, на скальном выступе, когда боль и страх были так сильны, что затмевали пламя в её глазах, и она обращалась к нему, будто он был мудрецом и знал все ответы. Тогда он дал ей ложное сочувствие и сказал то, что она хотела услышать. Он всегда был к ней слишком снисходителен. Трандуил кивает. Она позволяет целителям быстро обработать свои раны и ухаживает за Маглором, перевязывает его, отирает холодной тканью лоб, заставляет есть и не даёт встать с постели. В Тауриэль нет света, только огонь, она воин, а не целитель, но старается быть ласковой, а Макалаурэ, конечно, слишком горд, чтобы так долго принимать чью-то помощь, но её почему-то слушается. Трандуил запивает все свои догадки вином, кроме: — Тянет же тебя на убогих. Тауриэль оборачивается резко, но так, чтобы только что заснувшего Маглора не разбудить, и гнев её тут же гаснет. Она убирает чёрную прядь у него со лба и бесшумно выскальзывает из комнаты, кивком головы прося Трандуила следовать за собой. — Ты любишь его? — спрашивает он, когда звёздный свет — слишком чистый для этого запятнанного войной мира — льётся вместе с водами невидимого водопада. Она молчит — отводит взгляд и опускает глаза. Теперь, думает Трандуил, она боится признаваться в этом. Впрочем, слова здесь уже ничего не изменят. Забавно: отказался делить землю с нолдор, жить под их командованием или рядом с ними — только чтобы они влюбились в его королевстве. Когда Трандуил присматривается: у Маглора в глазах не звёзды, а отражение Сильмариллов и белые ожоги на ладонях. Он рвёт пальцы в кровь о струны и разбивает арфу с треском, пока неисполненная клятва — невозможность исполнить клятву — выжигает его изнутри. Людей он сторонится, но не уходит. Лес заполонили тёмные твари, и кольцо вокруг дворца сжимается всё плотнее, солнца почти не видно за зловещими стаями ворон, и его сын пропал в перепутанных дорогах этой войны. Трандуил сражается механически и беспорядочно, потому что бежать некуда и план победы построить нельзя, и тоскливо думает, что миру действительно должен прийти конец, и сын Феанора уже не может сделать хуже — разве что добавляет их положению ощущение предрешённого судьбой исхода. Он выходит с ними на битву, он спасает чужие жизни — он спасает Трандуила, совсем неэлегантно подставляя ему подножку, так что стрела пролетает над его головой, и ухмыляется уголком губ в ответ на возмущённый взгляд. У него столько вечных проклятий и грехов, что чья-то личная неприязнь совсем ничего не значит. Потом война заканчивается, и они ещё живы, и в лесу ещё есть необожжённые деревья. Весна начинается внезапно, с подснежников там, где кровь пропитала землю, и в Гондоре коронуют истинного короля, и Леголас, расцветший вместе с первыми цветами, оборачивается на крики чаек. Трандуил знает, куда они зовут его. Тауриэль и Маглор исчезают с первыми зелёными листьями, и Трандуил уверен, что они ушли вместе и навсегда, но она возвращается скоро — одна, задумчивая, но не печальная. — Я искала его, — отвечает она на вопрос, который Трандуил не собирался задавать, — но он ушёл слишком рано, я не смогла его догнать или найти его след. Трандуилу было бы её жаль, но Тауриэль слишком спокойна — как будто огонь свечи долго метался на сквозняке и успокоился, горя высоко и ровно, когда ветер стих. Маглор сражался рядом с ней — для нолдор этого достаточно для выражения привязанности. Благодарности за избавление от долгого одиночества. — Он говорил странные вещи, — продолжает Тауриэль. — Что он давно не видел никого из своего народа и, встретившись со мной, не смог заставить себя уйти сразу. Он говорил, что я не синда, но вы ведь и так знали? Трандуил кивает. — Почему же не сказали? Он прячет улыбку в бокале вина. — Ты доставляла достаточно хлопот и без этого. Она вдруг мягко усмехается в ответ — тепло и почти мудро. — Вы назвали меня дочерью лесов, и я хотела бы в них остаться. Я увидела мир за их пределами, я сражалась за него, и теперь я хочу вернуться домой. Трандуил пожимает плечами. — Никто тебя не изгонял. Ты вольна снова жить, как раньше. Она склоняет голову в знак признательности. Он не хотел бы больше впускать нолдор в свои леса, но возвращаться домой — это всё же синдарское.