Часть 1

Красивая женщина — это профессия. И если она до сих пор не устроена, Ее осуждают и каждая версия Имеет своих безусловных сторонников. Ей, с самого детства вскормленной не баснями, Остаться одною, а, значит, бессильною, Намного страшнее, намного опаснее, Чем если б она не считалась красивою. Пусть вдоволь листают романы прошедшие, Пусть бредят дурнушки заезжими принцами. А в редкой профессии сказочной женщины Есть навыки, тайны, и строгие принципы. Идет она молча по улице трепетной, Сидит как на троне с друзьями заклятыми. Приходится жить — ежедневно расстрелянной Намеками, слухами, вздохами, взглядами. Подругам она улыбается весело. Подруги ответят и тут же обидятся… Красивая женщина — это профессия, А всё остальное — сплошное любительство! Р. Рождественский «Красивая женщина — это профессия…» E l'odio finirà solamente se gli uomini sapran risorgere dentro di se И ненависть закончится только, если люди сумеют возродиться изнутри Music: Adriano Celentano — Il Figlio Del Dolore       Чуя любил позднюю весну и раннее лето — когда солнце уже полновесно прогревало землю, когда утром шел дождь, прибивая пыль к дороге, а ночная прохлада, вливаясь в окна, приятно остужала пылающую кожу. Выглядывая из окна и видя потоки людей на улице в любое время суток, ощущая жизнь, как она есть и пьянящее чувство пробуждение мира вокруг, Чуя и сам начинал пробуждаться. Вливался во всеобщую суету, подхватывал минуты мечтательной задумчивости, заболевал любовной лихорадкой, от которой лечился стаканчиком вина ближе к ночи, распахнув окна в ночной город. И пусть вечерами короткие, золотые от солнечных лучей дождики мешали ему вовремя добраться домой, он совсем не имел ничего против. Или почти ничего.       Накахара сбился с мысли, потерял картинку вида из своего окна, выходившего на оживленную улицу простирающегося дальше спального района, и просто остановился на том, что поздняя весна и лето являются прекрасным временем вот сейчас, когда он сидит на скамейке в парке недалеко от Порта, прикрыв глаза и вслушиваясь в птичий гомон, расходящийся вокруг, как круги на воде. И в целом, можно было даже сказать, что пока он здесь, а рядом — ни единой души, он тоже был счастлив, и тоже ощущал жизнь — еще более суетную, но более мирную и невинную в его глазах.       А потом он услышал над ухом голос человека, к которому испытывал весьма и весьма противоречивые чувства, мечущиеся от крайности к крайности уже долгие годы — и вся иллюзия стабильного счастья, согласия с собой и полного спокойствия рухнула, как карточный домик. Чуя почти даже услышал этот шум осыпающейся бумаги перед тем, как распахнул глаза, и встретился взглядом со смеющейся девушкой напротив. — Опять тратишь законный выходной на бессмысленное сидение в якобы центре природы, малыш Чуя?       Рыжий скрипнул зубами и помрачнел, одарил выпрямившуюся Дазай хмурым взглядом. Эта девушка, женщина, сатана в бинтах — она никогда не помогала ему лучше владеть собой и крала те крохи хороших манер, которые он был обязан проявлять к ней при встречах, своими вечными выходками. Которые в последние месяцы, к слову, только участились. — А ты опять портишь мой законный выходной — от тебя в том числе! — своим присутствием? — рыжий автоматически пошарил рукой в перчатке по скамейке в поисках своей шляпы, намеренный сейчас же покинуть это место и поискать другое, поспокойнее, но той уже и след простыл. Удивленно моргнув, Чуя принялся крутить головой в ее поисках, и через мгновение едва не взорвался отборными ругательствами: головной убор красовался на длинных волосах экс-напарницы, а сама она, приплясывая уже в паре метров от него, крутилась так и этак, рассматривая свое отражение в одном из полированных боков киоска, и ладно мурчала новую песню M.S.G.* — Осаму! — ему всю жизнь нельзя было долго сидеть под солнцем без шляпы — Осаму это знала, помнила, но с юности продолжала доводить всех вокруг до белого каления, а волосы Чуи до выгорания в золотистый оттенок, после появления которого все шутили про наличия у него нимба. Сейчас Накахара торопливо отмахнулся от этих воспоминаний и сосредоточился на главном: ему не рекомендовалось вообще выходить на солнце, если не хочет появления веснушек, рака, обмороков, проблем с давлением и дальше по длинному, минут на пять растянувшемуся списку последствий, озвученных врачом. Но ему всего-то захотелось чуть-чуть прогреть вечно мерзнущее тело, хотя бы на пять минуток отвязаться от стойко поселившегося в теле холодка. Отвязался — и вот уже его ждут незабываемые приключения, драка с Дазай, а может и не драка, но уж точно крупная ссора, и это при условии, что она прямо сейчас не придумает для него особо изматывающий квест! — Сейчас же верни!       Девушка после оклика задумчиво замерла, потом обернулась к нему одним корпусом, хлопая глазами и через мгновение расплылась в широкой улыбке — именно такой, какая всегда появлялась на этих губах, когда очередная шалость бывала выполнена. — Пойдем перекусим, малыш Чуя, — дружелюбно предложила она и задорно подмигнула, подражая какому-то игровому айдолу, которого Накахара частенько видел на баннерах в центре. — В старую кондитерскую завезли мои любимые пирожные с крабами из мусса — ты же знаешь, как я люблю крабов и уж тем более этот безупречный мусс! Он так и просится, чтобы мы отведали несколько кусочков и со всех сторон пооткусывали тонкие линии лапок! Поторопись! — и лихо крутанувшись на каблуке, Дазай тут же поскакала в сторону ближайшего выхода из парка, почти не проверяя, что за ней следуют.       Накахара витиевато выругался, вскакивая на ноги, но пошел — почти побежал — следом за непоседой, которую словно какая-то муха в причинное место укусила.       Это был уже третий выходной, который Осаму портила своим появлением, но следовало сдаться и признать хотя бы перед самим собой — он так и не понял, кто сдавал экс-Исполнительнице его нестабильный график, кто открывал ей места, в которые Чуя планировал отправиться. Но такие дни, как сегодняшний, от выходок девушки становились чуть менее однообразными и скучными. И, быть может, напоминали, что и он, а не только природа вокруг, просто обязан был время от времени суетиться и жить. [*Был у меня хэдканон в голове, что абревиатура M.S.G., которая была упомянута в анкете Дазая в разделе «любит», вполне можно расшифровать, как My suicide g(a)uys/ My suicide g(a)uy (я просто не могу не шутить про это gay-guy) и назвать так какую-нибудь музыкальную группу, которую любит Дазай.] ***       Осаму в юбке выше колена — удивительное в своей редкости зрелище, обычно ее из брюк не вытащить. Кремовая блузка с воротником стоечкой и темный крупный медальон на груди придают образу налет редко встречающейся классики, такой, как на картинах у художников. Медальон — еще одно режущее глаз новшество. Обычно, используемый минимум украшений Дазай сводится к нулю.       Отхождение от обыденного стиля незначительно, но даже оно ей чрезвычайно идет. Чуя гадает, с чего такие перемены в образе. (В прошлый раз белое платье привело их всех к угрозе бомбардировки другими странами.)       Впрочем, даже если и так — он поможет, как сумеет. Сумел же в прошлый раз?       А пока можно просто любоваться.       Осаму красива той красотой, которая редко бывает у девушек в двадцать три, но в ее глазах при редких встречах — море спокойствия и ни намека на бурю. Зеркала ее души, в обычное время, в другом обществе — которое не его — разящие нескрываемым любопытством, с ним не выпускают ничего, ни малейшего указания на испытываемые чувства — и так при их встречах было всегда, сколько он ее помнил.       Воспитанная быть Королевой, вне Мафии она легко скидывает корону и шелк, превращаясь, а вернее умело играя простушку, смешиваясь с окружающими людьми, стараясь выглядеть безобидно. В обществе Чуи ее живой свет прячется за стеклом. Улыбается она или даже хохочет, взгляд ее остается приятным, но пустым, задумчивым, отстраненным. Тепло — не та эмоция, которую она пускает в глаза.       Чуя тычет ложечкой в мороженое и поглядывает на нее через стол. Шляпу ему вернули, но он теперь оплачивает им обед. Не сказать, чтобы он был настолько дурно воспитан, чтобы не заплатить за нее, как и подобает джентльмену. Но Дазай вечно не уверена ни в чем и любит гарантии, желательно с печатями и подписями, заверенные нотариусами.       Накахара устал повторяться, и все-таки он снова задает вопрос, которым надоедает ей уже пятый год — это уже стало некоторой традицией, нарушать которую он был не намерен: — Итак. Мы собрались здесь, и я обязан спросить. Ты выйдешь за меня?       Вот так, уже без прелюдий и начинания разговора издалека. Про природу и погоду за пять лет они говорили не единожды. Обычно она вскоре после озвучивания вопроса сбегала. Сначала на год. Потом на десять месяцев. Постепенно сроки сократились до минимума, и в конце концов, она просто стала игнорировать эти слова. Сегодня — не исключение.       Осаму облизывает чайную ложечку так, что парень за соседнем столиком обливается чаем, молчит и улыбается, гладя куда-то поверх головы Чуи. Накахара даже не думает оборачиваться и следить, сдавленно шипит и отворачивается к окну, ощущая досаду.       Его не воспринимают всерьез и это откровенно задевает гордость. Пять лет подряд — открытое пренебрежение, которого он не заслужил.       Она вечно отбирала у него бутылку на званых вечерах, разрывала помолвки свои и помолвки чужие, о которых договаривались Мори или ее отец. Вечно была пьяна и свободна, но никому и никогда не принадлежала. Плевала на правила и чужие желания, ставя мафию и себя на первое место.       Теперь — только себя.       Чуя проверял — ее не интересуют женщины, хотя запудрить им мозги — любимое развлечение.       Он бился над загадкой ее сущности и ни к чему не приходил. Думал, что его испытывают, ждал взаимности, ухаживал и подкидывал ей то букеты, то игрушки — приятные вроде бы мелочи — и был обречен наблюдать, как от его подарков избавлялись с особой циничностью.       Захваченное любовью сердце разрывалось, сбоило от боли. Разочарование оседало хлопьями пепла, помогало то остыть, то искать забытье в работе. И спустя пять лет он уже почти не ощущает ни той пылкой юношеской любви, ни отчаяния. Просто носит в кармане кольцо, которое мечтал одеть на тонкий пальчик — напоминание о том, что он все-таки неудачник, а романтическая стезя — не его — и позволяя надежде тлеть среди пепла, позволяя быть теплой искоркой в своей груди, памятью о времени, когда он не мучился от боли и разочарования. — Тебе не надоело? — она смотрит на него с улыбкой наклонив голову. Длинные пальцы обхватили чашку, поднесли к губам идеальной формы.       Ногти глянцево блеснули — ровные, аккуратные, один к одному. Дазай состоит из мелочей, которые определяют ее безукоризненность.       Накахара откинулся на спинку кресла. — А тебе?       Добиться ее не было его кредо, но рыжий правда любил эту женщину. И даже больше — откровенно и скрыто он обожал бывшую напарницу, всю, со странностями и колкими шуточками по поводу роста, любил спутанные волосы, вьющиеся по спине пышной темной копной, любил ее руки, ее пальцы. Любил ее смех в ответ на его ворчание, меткие замечания, доводящие его до ручки.       Больше всего он любил видеть ее улыбку и глаза, когда она радовалась чему-то так сильно, что эмоции пробивались на поверхность. Главной его мечтой было просто быть рядом с ней, быть вместе, наслаждаться ее обществом, слушать звук голоса и смех, от которого стягивало в груди.       Осаму коротко смеется, наклоняя голову, как птичка, ведет пальцем по своим изогнутым в улыбке губам — быстро и точно, словно смахивая крошку. — Нет, малыш Чуя. Мне не надоело.       И вот за такие моменты, абсолютно с той же силой, с какой любил, Чуя ее ненавидел. ***       На работе в Мори.инк, скрывающей под внешней благопристойностью истинную деятельность Портовой мафии — полный завал. Мори скидывает на него то одно дело, то другое, будто других командиров у него нет вовсе. Чуя погряз в бумагах и уже читает их по диагонали, выхватывая из текста нужные слова и подмахивая, где требуется, а где не требуется — ставя отказ.       Хиротсу прикуривает, не дописав отчет и до середины, и с улыбкой говорит, что скорее всего, это волокита и последний десяток заданий, которые ему как правой руке поручено спланировать вместо босса — проверка.       На что проверка — непонятно, Чуя раздражен и только выдержка не дает ему посадить кляксу на документы.       Чем он заслужил всю эту бумажную работу, словно они бюрократы какие-то, а не честно грязно работающие мафиози?       К полуночи он успевает заклеить фаланги пальцев и грезит о том, чтобы сходить в душ, выпить бокал-другой вина и завалиться спать. Хиротсу, потягиваясь и ворча про старые кости, сдает ему свой шедевр эпистолярного жанра — примечательно, что десять страниц текста, мужественно отбитые стариком — это отчет за троих сразу. Чуя закрывает глаза, потому что Гин и Тачихара сегодня как раз на зачистке — неудивительно, что отчет за них пишет Рюро, — но мысленно обещает оторваться на отчетах за эту ночь.       В два ночи, как ему кажется, работа как раз идет к концу, когда он понимает, что излишне оптимистично настроился, потому что за тридцать листов до конца стопки бумаг, Мори Огай распахивает дверь двумя руками и тайфуном влетает в помещение.       В отличие от рыжего, босс навеселе и не скрывает этого, размахивая почти пустой бутылкой коньяка. Чуя ощущает, что у него начинает подергиваться щека. — Поздравляю тебя, мой дорогой преемник! Церемония наследования будет проведена через две недели от сегодня, я уже оповестил всех, даже этих псин из Агентства!       Чуя в полной тишине вонзает ручку в каменную подставку, золотое перо гнется и отламывается со скрежетом, когда он дергает рукой из стороны в сторону, мелко дрожа. — Я — кто? Вы — что сделали?       Накахара пытается улыбаться уголком губ, но лицо все равно становится озлобленной гримасой, а потом он срывается. — Почему вы не поговорили со мной об этом? Почему… Не спросили меня?! — рыжий вскакивает с места, отбрасывает стул за стулом, прежде чем добирается до поглядывающего на него сверху вниз Огая. — Какого черта вы вообще решили, что это мое место? Я никогда не хотел это проклятое кресло. Я отказался от места в филиале, от работы на материке, от всего, чтобы просто остаться в Йокогаме, я… — Ты просто хотел бегать за Осаму до конца жизни, признаваться ей в любви и мечтать, что она ответит согласием на предложение замужества, — перебил его мужчина, прихлебывая темно-янтарную жидкость из горла. — Именно! — не стал отрицать Накахара, вскинувшись, как кобра перед броском. — И вместо этого вы… — Я даю тебе шанс, мальчик мой! — провозглашает Мори, раскидывая руки и хохоча. — Ты думаешь, Осаму просто по собственной прихоти отшивает всех, кто досаждает ей? Наивный дурак! — Мори со вкусом ругается, как никогда, и оттесняет его плечом, поднимает тяжелый стул рукой, не занятой бутылкой, садится, закинув ноги на столешницу и прикуривая пухлую сигару, давится дымом, потому что не умеет курить. — Она была рождена Королевой, она была воспитана так, чтобы править Портовой Мафией! Первая женщина во главе! Ты думаешь, она будет спать со всеми подряд? — Огай хохочет до слез и неожиданно зло швыряет в стену бутылку, начиная орать. — Черта с два! Ты не знаешь и не понимаешь хода мыслей этой женщины! Она дьявольски хитра и несмотря на свое поведение все еще хранит целомудрие! Она сбежала от нас, чтобы ее не заставили родить наследника раньше времени и не убили, но она все еще знает, что рано или поздно ей придется вернуться сюда за руку с мальчиком, который унаследует ее ум, ее здоровье! Она выбирает себе партнера, всегда выбирала! Ум, гены, сила, влияние! Ее дитя должно быть в полной безопасности, в противном случае — к чему ей бесполезный партнер, его можно пристрелить после первой же ночи и уйти! Но она женщина и хочет быть ей! Чтобы ее любили! Чтобы ее добивались! — Мори опирается ладонями о стол, глядя на Накахару почти безумно, и вдруг говорит, понизив голос, почти шепчет: — Она видела твою карту, Чуя-кун! Твой рост не воспринимается, как недостаток! Твой ум настолько остер, что она взяла тебя в напарники, зная, что ты сможешь читать ее, позволишь себя использовать, доверишься ее планам. Единственного! выбрала из тысяч людей мафии, десятков тысяч мужчин! Она подпустила тебя, она проверила твою верность и твою любовь с той же беспощадностью, с какой она убивала ради своей и твоей защиты! Мать, которая скорее уничтожит любого, чем отдаст ребенка, которая так уверена в себе, что играет со своей жизнью без страха умереть! У тебя твоя сила эспера и шанс, что дитя ее не унаследует, практически равен нулю. Все, что осталось для комплекта — место. Власть в твоих руках, достаточная, чтобы защитить и ее, и ее ребенка — вот, в чем смысл, понимаешь?!       Чуя беспомощно опустился в уже практически собственное кресло босса. О такой стороне любимой женщины он не думал никогда. — Вспомни всех этих шутов, что ее вечно сопровождали — не более, чем шлюхи, оказывающие услуги эскорта! Декорация! Ширма! Мусор под ее туфельками! Тебя она не опустила до этого уровня, более того — она отстранила тебя, чтобы ты не стал ее собачонкой и твоя ненависть кажется ей честнее любви, — Мори присасывается к бутылке минералки на столе — от разговоров пересохло в горле, но кто же знал, что Чуя такой идиот на самом деле. — Я делаю вам обоим самый лучший подарок — я возвращаюсь к наблюдению из-за твоего плеча, как ранее смотрел из-за ее плеча и из-за плеча ее отца. Я хочу быть тем, кто возьмет на руки вашего сына, когда она родит, кто вместе с тобой вынесет его, чтобы остальные увидели следующего главу мафии, маленького принца, будущего короля!       Пафоса и безумия Мори не занимать. Он брызжет слюной и машет руками, глаза широко распахнуты, навыкате, как будто его душат.       Острый ум и безумие — самое страшное сочетание, жуткий инструмент в его руках много лет подряд. Как отравленный скальпель — Мори хитер и умен, он замечает то, чего другие не замечают, и использует, словно ловкий кукольник, строящий сюжет в зависимости от развилки событий. Он поправляет пути, корректирует их, но в конечном итоге добивается своего.       И даже побег Дазай теперь не кажется таким уж просчетом.       Стоит Накахаре стать Королем и захватить Королеву — она вернется.       Огай смотрит на преемника из-за растрепанных прядей, упавших на лицо.       Чуя не король, нет, совершенно. Но он самый верный рыцарь их Королевы, самый живучий и мощный ее союзник, многолетняя опора… И не так это и сложно — короновать его. Что Мори, что Дазай — любой может возложить венец на его голову и сказать править.       Другое дело, что женская хитрость убережет его от врагов. В конце концов, шахматная королева, с которой он всегда ассоциировал бывшую подопечную, более свободна в своих действиях, нежели пойманный титулом король.       Чуе есть над чем подумать — в особенности, как ему не облажаться.       В особенности, как заполучить Дазай, имея в руках все козыри.       Главное — понять, когда шахматы превратятся в карты, и королева поставит каблук ему на горло с намерением проткнуть.       Но это уже не его заботы, он заслужил отдых и еще одну бутылочку коньяка!       Где его милая Элиза-чан, он заслужил себе право сидеть с ней в объятиях! ***       Чуя впервые получает доступ ко всему. У него ключи от шкафов с отчетами. У него папки с личными делами. В его руках личное дело Дазай Осаму, полная ее биография — жизнь в мафии, жизнь в агентстве, ее медкарта.       Чуя с отвращением смотрит на справки — постоянные походы к гинекологам, постоянно разным — Дазай защищена своей целомудренностью, как каменной стеной.       В двадцать три рановато иметь детей, но она обречена отправлять справки и сведения о своей сексуальной жизни, что никто, так или иначе, ее не коснулся.       Накахаре это отвратительно. Его не греет тот факт, что Дазай приходится ограничивать себя. И он не сильно рад, что может быть первым, кому она доверится — если доверится. Ему отвратительно знать, что самые сокровенные секреты ее тела грязно проверяются, записываются на бумагу и в итоге оказываются на рабочем столе босса, который подшивает его в эту же папку.       Он может представить, насколько Осаму раздражена такой жизнью, тем, что половину времени и денег она тратит на врачей, перестраховываясь. Доказывая, что она не бесплодна. Доказывая, что она сделает хороший выбор, что у ее ребенка будет все хорошо.       Чуя захлопывает отчет двухнедельной давности — она писала его после их встречи. Кто бы мог представить, что она доедает пирожное, облизывает пальцы и после прогулки по мостовой спешит домой, чтобы написать о том, как они провели день, и в отличие от Огая — который очевидно предлагал ей и себя — Чуя ей хотя бы приятен, и не надо посылать никаких других бумаг — ей не интересно читать о мальчишках с хорошим геномом.       Рыжий скрипит зубами и трет виски. До приема несколько часов, гости частично съехались и заняли апартаменты в гостинице.       Пора и ему начать готовиться к торжеству, которое поймает его в ловушку проклятой должности и ответственности. Которое, скорее всего, поймает в ловушку их обоих.       Видит Бог — не такую жизнь он представлял и не такого он желал любимой женщине — все эти годы, прямо под его носом ей докучали всякой мерзостью.       Он освободит ее от этого и защитит, если придется — своей жизнью, за нее не жаль.       Но Осаму заслужила свободу больше, чем кто-либо еще. ***       На церемонии наследования собралась половина Японии точно — и еще треть гостей с материка. Чуе тошно, но он держит нечитаемое выражение лица и следует прописанному протоколу от заглавной буквы и до последней точки. Это последний раз, когда он всерьез соблюдает всю эту чушь, но, встречая взгляд прищуренных глаз Огая, он видит в них удовлетворение.       Доктор Мори передает ему немногочисленные регалии, каждая из которых — всего лишь символическая безделушка; любую можно заменить в любое время дня и ночи, но они соблюдают протокол. Происходящее — один огромный фарс, игра на зрителей, вот только ни у кого нет возможности не играть.       Чуя одним выразительным взглядом клянется, что отменит эту чушь, как только — так сразу, и повторяет слова присяги, связывая себя с кровавым троном мафии неразрывными путами.       Огай, дрожащий в почти религиозном экстазе, накидывает на его плечи кусок алого шелка, словно плащ, который кровавым занавесом остается на плечах и стекает на пол, и подает перстень. Массивный, почерневший перстень подогнан под руку Накахары. Чуя принимает его, высоко вздымает кисть, демонстрируя переданный ему знак власти. И только после этого садится в массивное кресло, приволоченное в зал из кабинета босса. Руки крепко ложатся на подлокотники, Чуя вскидывает голову — будто ждет вызова.       Но вызова не следует и не последует — дураков в этом зале нет. Подчиненные единогласно приветствуют его и как один опускаются на колено, чтобы дать присягу новому боссу, а после — подойти, шепнуть поздравления и не только.       Детективы смотрят на это все внимательно и напряженно. Все — кроме Дазай.       Ее бы ждала именно такая церемония, останься она и убей Мори при желании.       Возможно, самые подобострастные попытались бы поцеловать ей коленки, а она бы отвечала самым равнодушным тоном, мол: «Королева в восхищении».*       Чуя к третьему часу мечтает лишь о том, чтобы это поскорее закончилось — он нервничает без шляпы, покрывающей голову, ощущает себя слишком открытым и незащищенным, ему слишком светло. Поток желающих поприветствовать его постепенно иссякает, переходя в банкетный зал, и он с нетерпением ожидает, когда получит крошечную передышку — никогда еще мероприятия не утомляли его так сильно, как измотали всего три часа на новой должности.       Эсперы из Агентства подходят последними. — Примите наши поздравления, босс Накахара, — Чуя едва заметно кривится, но мирится с обращением. — Некоторые из наших людей изъявили желание остаться, а мы должны вернуться — у нас много дел, — Куникида Доппо машет мобильным и шелестит листами Идеалов. — Им гарантирована неприкосновенность, — кивает рыжий, наконец-то поднимаясь на ноги и готовясь к тому, что еще несколько часов придется ходить от человека к человеку, тратить слова и время на разговоры, где-то напоминая о том, что договоры в силе, где-то угрожая, а еще где-то — умасливая. Перед глазами как наяву встает список, кому, что, где и сколько нужно сказать, с какой интонацией — сценарий этого дня измучил его разум за две недели до невозможного, Мори обещал с живого не слезать до последнего, и ведь, — сволочь такая, — не слезал.       Пиетет перед предшественником, то благоговение, что он испытывал когда-то, опускаясь перед Огаем на колено и принося клятву, иссякло уже давно.       Куникида-кун кивает и рядом остается только Дазай. Атсуши минутой ранее увел под руку Акутагава, взявший «напарницу» на себя. Оно и правильно — за тигрицу он загрызет, считая только своей добычей и только своей головной болью. — Поздравляю, — Дазай поправляет ленту шали на плечах. Она не в бинтах, чуточку нахохленная и становится ясно, что платье подобрали в спешке — скорее заставили выглядеть достойно. Чуя может утешить ее только тем, что «обидчик», принудивший ее расстаться с белыми лентами, тоже недолго должен был радоваться своей победе — в отличие от большинства, Чуя знал, что скрывается под метрами намоток.       Шрамов у Дазай много, они всех форм и размеров. Самые невинные — следы пуль, маленькие и белые, свежие — розоватые. А есть жуткое месиво, как от пыток — у Чуи тоже такие есть; мафия основательно проверяет свои кадры на прочность.       Рыжий кивком благодарит ее и предлагает опереться на его руку — Осаму на каблуках и даже несмотря на то, что у Чуи тоже скрытый каблук — она возвышается над ним сантиметров на десять, красивая, словно выточенная из камня, под тонкой кожей — упругие мышцы. На секунду кажется, что стоит моргнуть — провалишься в другую эпоху, и платье до колен сменится кринолином и пышными юбками в пол, а в свободной руке Чуи окажется трость.       Ничего не происходит, но они обмениваются взглядами; Дазай устало улыбается и расправляет плечи. Накахара следует ее примеру, а за спиной кто-то расторопный гасит свет.       В банкетном зале они появляются молча, нового босса приветствуют ревом все собравшиеся отряды, какие смогли набиться в зал вопреки присутствию элиты, а Чуя обращает внимание, как напрягаются все девушки, увидев худую ладошку на сгибе его запястья. — Что ж, пройдусь по гостям, поищу, кому бы предложить суицид, — с улыбкой шепчет женщина. Накахара едва заметно закатывает глаза, но целует ей руку и отпускает от себя. Дазай упархивает вон, определенно повеселев и почти моментально принимая шампанское от разносчика — трезвой оставаться она сегодня не намерена.       Чуя тщательно скрывает, с какой силой он ей завидует, и старательно не смотрит вслед.       Под музыку приглашенного по случаю оркестра начинается самая противная часть торжества. Непосредственно праздничный банкет и танцы.       Чуя уже слышит все эти откровенные и не очень предложения женитьбы, они омерзительны, они преследовали его и раньше, но теперь предлагать будет каждый, считая чуть ли не долгом пристроить под его боком рычаг давления. Не важно — дочерей, жен, младших сыновей, чтобы они работали под его началом — ему предлагают всех, как товар на черном рынке.       Раньше он не замечал, что Осаму приходится продираться сквозь подобное постоянно. Сейчас он понимает, почему она всегда вооружена и была почти всегда пьяна, игнорируя досаждающих мужчин в упор, позволяя свите заниматься такими вещами.       Следующий час-полтора Чуя фальшиво улыбается, как скалится, тонет в море формальностей, отмахивается с неуклюжими шутками и уклоняется от очевидных провокаций.       Но на один вопрос он отвечает честно. — Кем была та женщина, что вошла сюда с вами? — спрашивающая совсем девочка, ей едва исполнилось шестнадцать, но на него она смотрит, будто он первая ее любовь, стреляя за спину обжигающе-ненавидящими взглядами. — Дазай Осаму, — Чуя не видит смысла скрывать, тут же отворачиваясь к следующему собеседнику, а глаза сами находят поверх чужого плеча темную копну подвитых волос.       Вокруг начинают говорить интенсивнее — обсуждают бывшую наследницу и почему она пришла. Сквозь шепотки он слышит дозированный яд и усмехается сам себе — наверное, надо было смолчать.       Теперь в Осаму видят главную соперницу, хотя он едва ли хотел для нее подобного давления.       Вечер продолжается, все, что на нем происходит, кажется вполне предсказуемым, вернее, не так: ожидаемым.       Только поздно ночью, когда прием, перешедший в стихийную вечеринку, даже не думает закругляться, ему удается уклониться от новой партии гостей, оставив их на Огая, стянуть себе откупоренную бутылку и сбежать на крышу, пользуясь возможностью побыть в одиночестве.       Всего один вечер — а он словно попал в выгребную яму и тонет в дерьме. Ложь, лесть, свистящий шепот — они окутывают его паутиной, как кокон, мерзкий, липкий, хрустящий и зловонный от яда.       Чуя стабильно прикладывается к бутылке и радуется, что сбежав, получил возможность напиться без страха — вечером он едва пригубил шампанское из бокала, а потом было столько разговоров, что хватило времени протрезветь. Но зато все, кто пытались его подловить, остались ни с чем. Потенциальные отравители, о которых он наверняка зря переживает, — все-таки, охрана бдела, — тоже.       Накахара даже ленится резко обернуться, услышав шаги за спиной — в конце концов, все потенциальные наемные убийцы во-первых не шумят при подготовке, а во-вторых их шаг не звучит как с детства знакомая мелодия.       Дазай идет к нему, не скрываясь, совершенно босая и очень собранная, глядя серьезно и без улыбки. Рыжий хотел было вздохнуть и смиренно отставить бутылку, готовый к наверняка серьезному разговору. Но вместо этого, стоит девушке сесть рядом и бросить снятые туфли рядом — молча предлагает ей тару. И она принимает ее, слабо улыбаясь и чуть расслабляясь. — Думаю, я должна тебя поблагодарить, — Осаму стучит ногтем по стеклу бутылки — Чуя тут же пытается сфокусировать взгляд на аляповатой этикетке, на которую он до этого не обращал внимания — и делает пару глотков. — Охрана работает слишком хорошо, они уберегли меня от пары покушений, если попытки наступить мне на ноги шпильками можно так назвать, — скинув шаль, она опрокидывается не глядя на холодный бетон, разгоряченная и уставшая. Чуя рыкает, но заставляет ее подложить под спину свой пиджак, оставаясь сидеть в одной рубашке. Осаму смеется и без просьб почесывает ему спину под врезающейся в тело портупеей. Чуя едва сдерживает желание доверчиво выгнуться, словно ластящийся кот — он неимоверно устал от протокола.       Бутылка кочует из рук в руки до тех пор, пока не оказывается пуста. Эти посиделки в атмосфере тишины и молчания до боли напоминают те редкие моменты совпадения их настроений, когда им не хотелось собачиться, но требовалось общество живого существа рядом.       Дазай вымотана прошедшим вечером и церемонией перед ним еще больше чем он — вот, что Чуя с удивлением обнаруживает, в конце концов. — Ты взял вместо меня эту тяжелую ношу — быть боссом. Хотя я никогда бы не подумала, что Мори так просто уступит это место, — женщина лежит, заложив руку себе под голову, и поглядывает на него неожиданно ясными глазами, словно впервые видит. Словно Чуя сделал ей сюрприз, который она не ожидала получить от него.       Неуютное чувство. — У него были свои причины, но я думаю, он просто хочет развернуться за кулисами сильнее, чем продолжать кое-как действовать под светом ламп, — рыжий трет глаза и поворачивается к напарнице, опираясь на одну руку. — Куда больше я удивлен, что ты осталась на прием. На тебя накинулась стая акул и ты все равно осталась, — Чуя припоминает несколько десятков девушек, которые ходили за Дазай весь вечер, не вполне тихо обсуждая ее внешность и всячески перемывая ей кости. Биография женщины обрастала неожиданными деталями, додуманными на ходу, и превратилась в анекдот, над которым успели посмеяться стоящие чуть в стороне старики, знающие правду. — Это было ожидаемо после нашего появления. После твоего поцелуя в руку, я удивлена, что они еще не пытались убить меня быстро, особо нелепо и некрасиво, — голос Дазай становится чуть мечтательнее — девушка прикидывает перспективы нарваться. — Я бы расстроился, — хмыкает Чуя со смешком, забирая у нее опустевшую бутылку, которой Осаму машет, словно дирижерской палочкой — кажется, ей приятно прикосновение холодного стекла к ладони. — У меня есть для тебя подарок, — неожиданно заявила женщина, садясь и одергивая платье, чтобы не светить верхом чулок и подвязками.       Чуя молча проводил взглядом узорчатый край, но ничего не сказал — обычно Дазай всегда выбирала вещи скромнее и практичнее. Скорее всего, ей просто не из чего было выбирать — он не удивится, если к ней пришли с уже купленным платьем и всем остальным, потому что Осаму едва ли купила бы себе туфли, в которых не сумеет выходить целый вечер. — Чуя, сосредоточься, — со смешком одернула его подруга, щелкнув пальцами перед лицом. — Я сосредоточен, — кивнул рыжий. — Просто думаю, кому отрывать голову за выбор твоей одежды сегодня — сама бы ты не догадалась и с бинтами не рассталась бы. — Куникиде, — без жалости «сдала» коллегу Дазай, возвращая разговор к нужной ей теме. — Я не джин, конечно, но хочу подарить право загадать одно желание. Самое важное и такое, чтобы я смогла его исполнить. У тебя десять секунд на раздумья. Десять. Девять… — Я же не могу пожелать твоей смерти, — протянул рыжеволосый с показательным сомнением в голосе.       Осаму прерывает счет, закатывая глаза и цокнув языком. — Можешь. Но так подарок будет не тебе, а мне, — в голосе шатенки явно мелькают мечтательные нотки. — На чем я остановилась? Точно. Пять… Четыре… — Считай медленнее, один бред в голове, — раздраженно сознается рыжий спустя мгновение, встряхивая головой. — Три… Не отвлекайся и думай, ты уже большой мальчик, малыш Чуя. Два… Один… Кроме того, поддаваться не является моим любимым хобби — ты сам знаешь о моем хобби. Ноль. Время вышло, — Осаму смотрит на него, сцепив руки на колене, прижимая так подол и устраиваясь удобнее, подсознательно пытаясь положить уставшие от туфель ноги с наибольшим комфортом. — Поцелуй, — нехотя выдохнул Накахара. — Но ты снова скажешь мне «нет», возможно игнорируя. — Я же сказала — это подарок, потому что ничего другого у меня нет, — Дазай расплывается в хитрой улыбке. — Не самый худший выбор, хотя ты мог попросить гораздо больше… — Я предпочитаю получать что-то заслуженно, а не в качестве подарка, за свои собственные старания и честно выполненную работу, — Чуя разворачивается и подтягивает девушку к себе, мягко зарывается пальцами в волосы — пара шпилек впивается в пальцы, но он игнорирует их, выталкивая из волос — естественный вид нравится ему не меньше.       У нее на губах — красная помада. Чуя массирует затылок, вынуждая ее нагнуться чуть сильнее, кончиком языка ведет по припухлой нижней губе, ловит теплое дыхание, отдающее вином. Дазай использует его плечо в качестве опоры, а сердце взметается к горлу.       Очень ломкий момент. Когда кажется, что вот-вот вас притянет друг к другу, как два магнита. Когда еще есть шанс промахнуться мимо, смазать поцелуй, а можно решиться и не дать ни шанса…       Но они не отступают, не промахиваются, не смазывают.       Разряд — именно так можно описать ощущение от соприкосновения их губ. Чуя неосознанно давит, целует основательно и решительно подойдя к делу, ощущая, что даже жжение в легких ему не помеха. Ласкает чужой рот, вылизывает, словно кот, сплетая языки и тихонько урчит; мягко прихватывает губы, прежде чем по-настоящему жадно приникнуть, притягивая экс-напарницу к себе, ощущая ее, как трепещущее в его руках тепло.       Пах приятно горячит и тянет, в животе дернуло мышцу — Осаму зацепила его пальцами, кажется — по обнаженной коже, пока обхватывала руками шею. Чуя с шумом вдыхает через нос, ощущает, как теряет контроль над собой — некуда деть руку, хочется давить на шею, затылок, гладить бедро под платьем, жадно дыша ароматом ее тела с разжигающей сексуальный голод ноткой пота.       Женщина вдруг напрягается и подается назад. Грудь все еще взлетает — как и у Чуи. Словно они отбегали пару кругов на стадионе.       Поцелуй оборывается с влажным чмоком, Чуя рефлекторно подается за партнершей, намеренный продолжать — не тогда этому обрываться, когда он только вкусил сладость этих губ.       Однако знакомый кашель вмиг остужает ему голову. — Вам не следовало сбегать, — строго начинает Акутагава, скрещивая руки на груди. — Ради того, чтобы целоваться с Дазай-сан на крыше. Тут никто не проверял жучки. Вы уничтожите свою и ее… — Не будь занудой, Рюноске-кун, все и так знают, зачем ты утаскиваешь Атсуши и зачем тебе ключи к пустующим местам, вроде крыши. Притворяться, что заботишься о нашей безопасности и репутации не надо, — мурлыкнула Дазай, прищурившись глядя на залившуюся краской Накаджиму, спрятавшуюся за спиной Рюноске.       Акутагава в ответ едва-едва порозовел, но и этого хватило. Чуя эту смену цвета отметил с мстительным удовольствием — и не заметишь ведь, если не знаешь Рюноске достаточно долго. — Не отрицаю, Дазай-сан, но все же прошу вас перейти в спальню. Там жучки только нашей системы безопасности, мы закончили вылавливать остальные пятнадцать минут назад, — Рюноске начинает развязывать шейный платок, потом скидывает пальто и едва слышно ругается. — В свои тридцать минут отдыха я хочу заняться тем, чем хочу, с той, которую люблю, почему нельзя расщедриться и уступить, не растрачивая время зря?       Рыжий неожиданно усмехнулся — он слишком хорошо понимал своего непривычно словоохотливого подчиненного.       Так что, подхватывая Осаму на руки прямо в своем пиджаке и спускаясь вдоль стены здания, используя гравитацию, Накахара думает, что тоже не очень хочет терять время зря.       И, пожалуй, он простит этим двоим вмешательство — дальше Чуя намерен по-честному заслуживать каждый поцелуй и право получить большее.       Он не из тех зарвавшихся ублюдков, которые берут женщин силой. Со своей Королевой он будет нежен.       В конце концов, мафия тоже имеет свой кодекс чести.       А Чуя скован вдвойне сильнее, придерживаясь того кодекса, который в нем воспитали. [*  — Я в восхищении, — монотонно пел Коровьев, — мы в восхищении, королева в восхищении.  — Королева в восхищении, — гнусил за спиною Азазелло.  — Я восхищен, — вскрикивал кот. © М. Булгаков «Мастер и Маргарита»] ***       Дазай противопоказаны красные платья, даже если они неудачно выбраны — они вредят выдержке всех мужчин в радиусе пятисот метров. Чуя — не исключение и теперь его пронзительные взгляды похожи на тавро — она наверняка чувствует, как они прожигают ее кожу.       Стоит закрыть дверь — Осаму становится непривычно тихой. Спадает маска, за которой она прячет себя, остается только усталость и почти старческая мудрость в глазах. Осаму слишком много видела для своих лет, а делала еще больше.       Ей не была знакома рутинная работа мелких сошек до тех пор, пока она не попала в Агентство. Сейчас она наслаждается тем, что прошла путь детектива от самого низа и до верха, а не получала ступени, как подарки — в мафии ее жизнь строилась именно так в половине случаев.       С раннего детства она привыкла, что все подарки — грязь. Кровь не успевала высохнуть там, где были «куплены» ее дорогие игрушки, и расставалась она с ними без жалости и сожалений.       Но Чуя стал первым, кто плакал из-за нее. Кажется, им тогда едва стукнуло четырнадцать. Она весело вскрывала подаренного им зайца и смеялась в лицо, ей было весело — обычно, остальным тоже было весело; что такое уничтоженный плюшевый заяц, когда юная наследница смеется и выглядит счастливой?        Чуя ничего не сказал, лишь поджал губы и вышел вон, чеканя шаг, надвинув шляпу на лицо. Она окликнула его, он не обернулся. Она пожала плечами и бросила зайца в угол.       На следующий день она стала переживать. Рыжий не пришел обедать вместе с ней, потом не явился на общий урок.       О том, что она задела его, Дазай узнала случайно. Чуя стоял на коленях перед сидящей Озаки, и плакал, первый и последний раз на ее памяти по-настоящему рыдал, успокаивался, потом снова лил слезы навзрыд. Таким она его никогда не видела, но сестрица Кое явно понимала, что к чему, после она и объяснила ей все.       Оказалось, что она своими руками уничтожила первый не покрытый кровью подарок, деньги на который Чуя честно зарабатывал несколько месяцев подряд, помогая одному частному продавцу.       Она тогда бросилась в комнату и вырвала уже почти отправленного на выброс зайца из рук прислуги. Тогда же Дазай впервые пробовала шить сама, а когда не вышло вернуть игрушке прежний вид — впервые с того момента, как была оставлена позади отметка «детство», она и сама зарыдала, как дитя, подскуливая и ощущая, как душу разъедает едким чувстовом самоненависти. Будь возможность повернуть время вспять…       Сейчас ненавидеть себя и свою жизнь стало нормой.       Дазай присаживается на край постели с грацией львицы и осанкой императрицы, подбирает подол, чтобы не смялся, и смотрит из-под ресниц, как Чуя стаскивает галстук и расстегивает тугие запонки, прежде чем достать непочатую бутылку вина.       Рыжий ей нравился — в разное время с разной силой — уже много лет, хотя и оставался тем еще недогадливым дураком — никогда даже не пытался быть по-настоящему настойчив по отношению к ней, все время делал шаг назад едва попробовав шагнуть вперед. Но теперь он точно знает истинное положение вещей. Мори не мог упустить шанса рассказать ему все, наверняка еще и подробности посмаковал — со стороны все эти сердечные проблемы Двойного Черного выглядели смешно до слез, но были опасными для дальнейших планов.       Чулки с подвязками открыты взгляду — Чуя и правда смотрит из-под ресниц, и ей льстит его дрогнувшая рука. Но все это так ново — столько лет ограничивать себя, его, а теперь почти самостоятельно давать возможность наверстать, когда привыкла в основном подталкивать и морочить голову.       Дазай нравится Чуя, Чуе нравится она — так почему столь неуютна атмосфера между ними, почему она смущается, но уговаривает себя сделать рывок вперед, просто пропустив все этапы, что должны предшествовать моменту, когда и правда будет можно безбоязненно устраиваться на чужой кровати?       Почему ей хочется сжаться и попросить ничего не делать, дать ей шанс быть обычной? Не быть Дазай Осаму, которая что-то должна и которая боится этого мужчину, бросающего на нее темные взгляды, от которых тело бросает в жар и дрожь.       Почему хочется обратно в их четырнадцать, почему хочется целоваться украдкой, брать за руку и краснеть, когда он впервые притянет ее к себе недрогнувшей рукой? Почему хочется назад в прошлое — сбегать от охраны к нему, целоваться запоем, горячо дышать, когда пальцы будут расстегивать пуговицы на ее блузке?       Почему хочется всего того, чего у них просто не могло быть, не в этой жизни?       Дазай не знает, но ей хочется, и кусая губы, она бросает на Чую неуверенные взгляды. В мыслях царит полный сумбур, воспоминания и мечты мешаются в одну кучу, разрушая стройные выводы и последовательные цепочки действий.       Если подумать, то спустя столько лет она знала о Чуе все, не зная при этом ничего. Она читала его лицо, его тело и доверяла прикрывать свою спину, но не могла представить себе жизнь, где самый подходящий ей мужчина рядом и они просто — просто — завтракают в одной кухне, где она дергает его за галстук — не чтобы поддразнить, но притянуть к себе для поцелуя.       Сегодня она пришла к Чуе с последней проверкой, и пошла следом, потому что тот в своих намерениях был тверд. Но сама она ничего не знала о том, как себя вести с ним, что он любит, хотя его привычки, упорядоченные и систематизированные, все до одной ей знакомы — в виде мелкого текста, отображенного в нескольких листах отчетов из мафии.       Аналитик в ней заходится безумным смехом и тут же захлебывается хлынувшей горлом кровью.       Осаму знает, что очень долго тянула с ответом на вопрос, что задавал ей Чуя. Слишком много играла с ним и его чувствами. Слишком много боли причинила.       И теперь, после того, как все устроилось практически по ее расчету — немного страшно, что она может оказаться не нужна.       Раньше она не думала, что избранник, допущенный к телу, может и отказать, не выдержать ее игр.       Раньше у нее не было выбора — она должна была оказаться матерью будущего босса или умереть, и она выбирала, надеясь, что сердце с расчетливым умом помогут.       Но ни то, ни другое не могло решить за Чую, которому все эти сложные схемы не сдались, и теперь он мог выбрать любую — помощью Осаму он мог заручиться с помощью договора и по старой дружбе; наследник должен будет быть его, но не обязательно ее крови, а помощь в управлении — она уже пять лет как время от времени становится скрытым кукловодом, но не переходя допустимые границы, обозначенные Огаем.       Так и ради чего целомудрие до двадцати трех лет, справки, справки, справки, врачи, обследования, тесты? Ради чего она вообще жила, ограничивая себя в том, что ей, как женщине, было нужнее всего?       Получить отказ — новый для нее страх, как и все остальные ее ощущения и эмоции; она медленно облизывает губы, силясь придумать, с чего начать, разрушает остатки прически, с досадой думая, что во всем, конечно, виноват тот факт, что Чуя читал ее дело — он теперь все читает.       Теперь кажется, что никакого выбора у нее никогда не было, и она билась лицом о стену — он никому не нужен был, этот выбор. Был просто рыжий мафиози, которого она не желала лишать возможности избежать незавидной участи стать ее любовником, ведь сама она хотела этого.       А теперь он босс — его желание заполучить ее, если таковое есть, подкреплено возможностью заключить за счет этого подобие мирного договора, вернуть мощного эспера с небесполезной техникой, получить желанную женщину — недурной подарок спустя столько лет — чья невинность задокументирована и подтверждена всеми мыслимыми способами.       Отвратительно, но необходимо, хотя Чуя теперь может получить любую, и это вновь заставляет вопрос «зачем?» истерично биться о череп изнутри, заставляя морщиться от монотонной мигрени аккурат промеж бровей.       Осаму ни в чем не уверена, и это заставляет на секунду почти сорваться, почти пойти на попятный, почти заставляет снова бежать, как после смерти Оды.       Нет никакого ощущения уверенности, нет чувства, что вся ее жизнь предрешена и можно безропотно плыть по течению, зная, что ей не дадут умереть, но и жить спокойно не дадут тоже.       Чуя может оказаться не таким предсказуемым, как она привыкла, может дать ей то, что зовут вольной, лишив при этом остатков смысла существования.       Осаму не знает, чего хочет она сама — пока что уверенна только в жажде хоть какой-то определенности, подвешенное состояние — не ее.       Дазай разрывается между чувствами и планами, тонет в неуверенности, понимая, насколько шаткими были используемые ориентиры, как непрочно все, что раньше казалось сделанным из железа и бетона.       Чуя в курсе, как должна была сложиться ее жизнь, но не в его натуре идти на поводу и использовать расчищенную дорогу. Он читал ее карту, каждый ее отчет, знает все самые сокровенные секреты ее тела и ума. Она беззащитна и сама идет на это добровольно, ожидая удара в спину, что человек обратится в монстра, радующегося своей победе и всему, что он приобрел, пусть это и не свойственно рыжему эсперу.       Теперь ее деньки праздного безделья должны закончиться, она осталась наедине с необходимостью отдаться пусть и избранному, но незнакомому, как оказалось теперь, человеку — и выбрала это она сама.       Зажиматься было уже поздно, но она все равно боялась. Словно только теперь осознала — перед ней не мальчишка, не подросток. И не такой уж «малыш», каким она его воспринимала. А мужчина. Со всеми потребностями и желаниями взрослого мужчины.       Если кто и дурит тут, если кто-то и «малыш» — то это она. — Прекрати так много думать, — шепот ввинчивается в уши шелестом листвы по осени. Осаму вскидывает опустившуюся было голову, растерянная и бессильная скрыть внутренний раздрай — да и не очень старающаяся, на самом деле.       Теплые пальцы скользят по лодыжке и она вздрагивает. Чуя сидит на корточках у постели, задумчиво разглядывая листочки на резинке ее чулка, трогая ее ногу, словно очень нужно, словно не зная, куда деть руки. Бокалы с вином стоят на столике возле постели темного дерева. Осаму присматривается к изголовью, вздрагивает, видя брызги крови, словно мираж, но, конечно, ничего там нет, хотя она едва ли не впервые в этой роскошной и мрачной комнате с момента убийства отца — слишком памятно, чтобы остаться равнодушной. — Ты боишься меня? Почему? — голос Чуи пустой, она впервые слышит его таким, но потом понимает и едва не начинает хихикать — Накахара попытался не давить, не влиять на ее ответ, быть максимально безопасным и уютным.       Он пытается разрушить напряжение, что заставляет их напряженно следить друг за другом.       Дазай смеется в голос, потом всхлипывает и неожиданно даже для себя заходится в рыданиях. Чуя как-то расслабляется от такой реакции, садится рядом и аккуратно тянет ее к себе, не заботясь, насколько испортится его костюм. Он понял, — понимает она. — Он снова прочел ее, как открытую книгу. — Как так вышло, что ты понимаешь меня больше, чем я тебя? — она вздыхает, гладит его по спине, ощупывает выпирающие лопатки. — Я и не понимаю. Но я пытаюсь думать, как ты. Что, правда думала, что стоило мне узнать о реальном положении дел и я сразу соглашусь давить на тебя, тащить в постель или принимать это, как очередную часть своих обязанностей босса? — рыжий коротко целует ее плечо и она ежится, ощущая волну мурашек, что прокатились по спине. — Я же уже говорил — я предпочитаю всего добиваться сам. В том числе и тебя. Просто теперь чуть выше шанс, что я получу от тебя ответ, что ты не сбежишь. — Когда ты успел стать таким умным? — Дазай показательно огорченно вздыхает и прячет улыбку. — Я всегда таким был. Так что если сегодня ты пришла, чтобы остаться на ночь — оставайся. Где ванна ты знаешь, можешь взять любую из рубашек. Половина кровати твоя по праву. — Но… — продолжает за него шатенка. — Но до второго свидания я определенно не намерен досаждать, если ты не захочешь обратного. В конце концов, кое-кто даже в отношениях никогда не состоял и в близости ничего не смыслит.       Дазай хлопает глазами, а потом поджимает губы и заливается краской — замечание угодило в самое яблочко. — И… Как оно должно выглядеть? Свидание, — она поднимается, говорит совсем тихо и возится с молнией на спине, царапая ее ногтями.       Чуя, начавший расстегивать свою рубашку, не поленился прерваться, встать и помочь ей, провел ладонью по горячей коже спины напоследок, отчетливо ощущая все несведенные шрамы. — Ну, для начала мы попросим Кое купить тебе подходящий гардероб — и платья. Держалась ты сегодня, как королева, но это не отменяет того, что у Куникиды ужасный вкус, — заявил рыжий, быстро поцеловав хихикающую девушку в щеку и тут же уходя в ванну, чтобы дать ей переодеться и похозяйничать в его шкафу.       О том, как долго он хотел сделать что-то такое подростково-глупое и пылкое, Накахара никому не расскажет.       Они ложатся в постель, Осаму долго сосредоточенно пыхтит, но в конце концов, все это заканчивается взаимными смущенными — смущающими — поцелуями: легкими, короткими, нежными, но от них частит пульс и горят щеки — почти так, как она и хотела. Осаму прячет лицо на чужой груди, кусает губы и — радуется, что все вышло так, как вышло.       Завтра у них первое в ее жизни свидание. То есть, сначала раскатать парочку делегаций, а потом — свидание. С рестораном и танцами, с побегом от охраны по ее заветам и походом в кино тайком от всех.       Чуя улыбается и целует ее в макушку, прижимает, как самое большое свое сокровище, и засыпает, ощущая искорку счастья где-то в солнечном сплетении. Осаму еще немного возится, но потом засыпает тоже, пригревшись.       Тем временем Мори в кабинете с самым удовлетворенным видом вытащил из уха наушник и поднял бокал, салютуя изображенному на картине мужчине — своему предшественнику.       Теперь он чист окончательно — обещание позаботиться об Осаму он сдержал.       Найти руки лучше, чем те, в которых Дазай оказалась, он бы все равно не смог. ***       Утро босса и его людей обычно начинается рано, но сегодня — словно маленькая слабость — всем позволено побыть в своих кроватях почти до полудня.       Молодой босс просыпается от возни под боком, напрягается на секунду, а потом выдыхает — Осаму жмется к нему в поисках тепла, украв все одеяло и закинув ногу ему на бедро. Тело ее пышет жаром, без макияжа она уже не такая неприступная, а сон лишает ее обычной надменной уверенности в себе.       Она рассыпала кудри по подушке, приоткрыла рот во сне, а у Чуи в глазах темнеет, так сильно он хочет поцелуя. Хочет повалить на спину, хочет задрать рубашку, припадая ртом к высокой груди, хочет целовать плоский живот, а потом уткнуться носом между ее ног и сделать хорошо — так хорошо, как ей никогда не было. Хочет ласкать ее — сонную, мягкую и доверчиво льнущую. Хочет почувствовать свое право. Хочет ее.       Чуя умеет обращаться с женщинами, и на секунду ему хочется применить все эти знания с Дазай. Утащить ее в чувственный водоворот, показать, что можно приобрести от близости с мужчиной.       Но он вспоминает, что едва ли Осаму оценит такой прыжок с места в карьер. Ее опыта не хватит даже на повтор всех тех сопливых сюжетов из манги про отношения между подростками, да и поздно уже для чего-то, что обычно случается в классических сюжетах — не до ревнивых выходок в их двадцать, про борьбу с кем-то тоже нечего сказать, хотя и хочется оказаться «жертвой» настойчивого внимания.       Чуя представляет, как они сбегают с собраний, будто за ними гонятся черти, и горестно вздыхает — не пойдет. Он и так согласился иногда заставлять охранников нервничать, большее — уже слишком. Конечно, он может под свою ответственность снимать охрану с постов, может позволить сбегать Осаму из-под надзора — она так и так будет проворачивать подобное, умалчивая, как именно получилось избавиться от хвоста.       С этого дня надзор — то, от чего Дазай не сможет отвязаться, да и он скован волнением подчиненных за свою жизнь.       Мафия — это не игрушки, пусть их коллектив довольно творчески интерпретирует даже самые жесткие указания руководства. Чуя не может представить, что сумеет, скажем, заставить Эйса отказаться от своего метода контроля работников, тот даже получив указания высоким стилем найдет лазейку и причину, по которой приказ невозможно выполнить.       Проспавшись, Накахара осознает и то, что Осаму рядом — это почти полное снятие запрета на Порчу. Самая радикальная его способность из всего спектра больше не под запретом, хотя и потребуется гонять Дазай в зале, чтобы могла противостоять лучшему контактнику мафии во время безумия даже в самом жестком спарринге.       И невольно нужно радоваться, что безумие Чуи направлено на разрушения, а не на насилие. Иначе бы желание Чуи быть для Осаму мужчиной могло вылиться в страшное еще много лет назад. Он впервые думает о таком сейчас — Арахабаки никогда не настаивал на удовлетворении инстинктов носителя, даже если тот ночами не спал, мучаясь видениями нежных прелестей желанной девушки.       Осаму словно дразнясь трется щекой о плечо, и опустив глаза, Чуя отлично видит в вырезе рубашки ее грудь. Соски натянули тонкую ткань, их хочется погладить, потереть пальцами, размять руками, зарыться лицом — Чуя закрывает глаза и радуется, что пожертвовав вчера верхом, оставил себе низ — в трусах тесно, но хотя бы не видно, какой стояк у него вызывают одни мысли о Дазай, а та, словно провоцируя его, ведет ладошку вниз, накрывая пальчиками рельефный пресс.       Чуя мысленно считает до ста, пытается думать о деле, о том, что нужно вставать и в душ — и в принципе, последнее кажется ему выходом.       Накахара сбегает умываться и переодеваться, оставляя Осаму досыпать.       Через час приходит Озаки, и Чуя просит ее позаботиться о своей будущей —       Кое не нужны уточнения — она и так в курсе, какие чувства испытывал ее бывший воспитанник к сбежавшей наследнице. Она выталкивает Чую навстречу первому рабочему дню в роли босса, напоминает о проведении сбора главарей, просит пояснить прочим командирам самым простым японским языком какие обязанности входят в их сферу. И берет на себя визит портного — вчерашнее появление Дазай в возмутительной красной тряпке не оставило равнодушной и ее.       Накахара выдыхает с облегчением — и секретарь вписывает в новенькую записную книжку крайний срок рабочего дня, бронь на столик в ресторане, места и номера незарегистрированных машин на случай отхода без водителя — всю ту прорву мелочей, которые помогают боссу оставаться в безопасности.       Вечером Дазай звонит и напоминает о их планах, рассказывает про то, как работала во вторую смену и как Куникида угрожал ей расправой — Накахара между делом вспоминает, что не распорядился о личном водителе для нее, про общежитие вместо личного жилья, про один и тот же рабочий костюм по полгода минимум и отсутствие вкуса у того самого Куникиды.       Между делом он думает предложить свести шрамы, а сам неохотно размышляет, что надо пережить еще одну встречу сегодня — и свалить из офиса, потому что даже сокращенный рабочий день выскоблил ему мозг ложечкой Фолькмана.       В итоге Дазай не повторяясь занимает двадцать минут звонка, а потом не прощаясь кладет трубку — и через минуту проскальзывает в малый конференц зал, где Чуя переводил дыхание, откинув голову на спинку кресла и закинув ноги на стол. Она снова в бинтах и выглядит непривычно строго — почти как во времена ее пребывания на второй ступеньке мафии. — Так с кем, говоришь, встреча? — она смеется одними глазами, когда позволяет притянуть себя для поцелуя, когда садится поперек его колен, когда твердыми пальцами разминает ему плечи. Накахара мечтает о том, чтобы все это происходило где-нибудь на побережье Тайланда, Осаму ходила в одном купальнике и демонстрировала навыки профессионального массажиста, и оба они до полудня принимали солнечные ванны на пляже, а после — отдыхали в благодатной тени, сидя на веранде снимаемого дома, лениво следя за тем, как над лесом поднимаются белые облака испарений.       В реальности стоит им немного расслабиться, как секретарь оповещает о прибытии делегации. Осаму встает и занимает место за его плечом, по правую руку, положив ладошку на спинку кресла, и ее все еще офисный вид и непривычно снятое пальто, расстегнутые пуговички декольте — все приобретает смысл. — О, младший босс Триады в числе ведущих переговоры. В последний раз обещал мне, что покажет, что такое настоящий мужчина, и что я еще буду звать его господином, — наклонившаяся к его уху Осаму выставляет на обозрение гостей свои прелести, но на лице у нее до того лаконичная ироничная улыбка, что тот же босс Триады — пусть и младший — напрягается.       Они нигде не оглашали своих планов, но мысленно Чуя уже считает ее своей невестой, и тот факт, что кто-то когда-то рассчитывал заполучить наследницу в качестве кого-то вроде наложницы, похож на оскорбление. Чуя улавливает и скрытый намек: Дазай пытается сказать, что Триада пыталась или будет пытаться укусить японскую мафию, возможно даже метила посадить в кресло, которое занял он, своего ставленника.       Трудные переговоры превращаются в жесткие, Чуя прессует гостей и не только одними словами: мебель едва слышно стонет от повысившейся гравитации, в помещении всем, кроме босса и Осаму, тяжело дышать.       Они расстаются, подписав предварительные договоры, делегация не уходит, а уползает, нервная и дерганная. Осаму сладко улыбается им вслед, и всем кажется, что до дома живыми и здоровыми они не доберутся. Из голов китайцев вылетают мысли о необходимости оставить жучки и встретиться с осведомителями, больше того — по пути в отель они бронируют билеты на ближайший рейс домой и не мешкая покидают Йокогаму еще до полуночи — новый босс кажется им не менее жутким, чем был предыдущий, а вроде бы беглая наследница за его плечом демонстрирует, что вертикаль власти, нарушенная Мори Огаем, снова восстановлена, пусть пока что не до конца.       В опустевшем кабинете Чуя жарко и жадно целует Дазай, зарывшись пальцами в ее волосы. Оседлав его колени, Осаму отвечает с тем же пылом — жесткие переговоры напомнили о том, как они решали вопросы в прошлом, где силой, а где смекалкой заставляя покориться себе другие объединения эсперов.       Чуе не кажется, что время сознаваться в стыдных фантазиях, но Осаму явно так не считает, когда шепчет, разорвав поцелуй: — Каждый раз, когда мы с тобой доводили кого-нибудь до такого состояния, как этих ребят, я представляла себе, как мы однажды непременно трахнемся за закрытыми дверями — и тогда обязательно появятся слухи, что нам опасно мешать оставаться наедине. — Так почему не сегодня? — Чуя почти не краснеет, когда обольстительно и небрежно бросает эту реплику, но Осаму краснеет вместе с очаровательными ушками, и он не может удержаться от поцелуя ее маленькой ладошки.       «Да» или «нет» зависит только от нее.       Осаму расстегивает верхние пуговицы его рубашки, и Чуя привлекающий ее к себе для поцелуев, предпочитает считать, что это да.       Мечта утра воплощается в жизнь — в конце концов он сажает ее на стол перед собой, расстегивает блузу, задирает мешающийся бюстгальтер, сводит грудь ладонями и утыкается в нее лицом, едва не простонав от блаженства. Мягкая, упругая, теплая — он мнет ее пальцами под прерывистые вздохи и смущенное пищание, трется щеками, ловит губами острые соски, затвердевшие от ласки. Ему нравится лизать и сосать их, он прихватывает зубами покрасневшие кончики, сводит так, чтобы лизнуть оба сразу, и когда поднимает взгляд — Осаму кажется растрепанной и зардевшейся, но очень привлекательной.       Она предпочитает лечь на стол этой самой грудью, ноющей от желания получить больше ласки, горящей от щипков и укусов, а он задирает ее длинную юбку и благословляет день, когда Осаму выбрала именно такой стиль одежды: под ней совершенно невозможно различить ни эти кружевные трусики, ни туфли на каблуке, от которых она кажется нереально высокой, ни капроновые колготки.       Ему хочется как в том порно просто разорвать колготки по шву, но — он помнит, какая это драма, когда у девушек колготки не живут больше дня. Поэтому приходится приспускать, поэтому приходится возиться, но когда он стягивает трусики, почти прозрачные, с тонкой полоской материи между бедер и ягодиц — Осаму открывается ему, сочная, наверняка сладкая, уже набухшая и повлажневшая.       Чуя не отказывает себе в удовольствии исполнить еще одну фантазию и прижимается губами к влажным половым губам, вырывая судорожный стон; он лижет ее между ног, катает клитор кончиком языка, погружает язык глубже, вылизывая внутри, краем сознания отмечая, какая Осаму гладкая.       Два пальца входят туго, преграда на пути не оставляет иллюзий, и Чуя вспоминает, что горячего жесткого секса сейчас не будет. Осаму девственница до сих пор, все его порнофантазии откладываются на неопределенный срок, а он ласкает ее пальцами, не поднимась из кресла, и свободной рукой доводит до кондиции себя, чтобы раскатать по члену резинку.       Первое проникновение медленное, Осаму шепчет, то замедляя, то подталкивая двигаться вперед, пока он не оказывается внутри нее целиком. Неземного удовольствия сейчас не будет, Чуя достаточно девочек сделал женщинами, чтобы радоваться уже тому, что они хотя бы кончали с ним, а не имитировали наслаждение.       После первого толчка на презервативе кровь, и Чуя старается быть бережным. Осаму кусает костяшки пальцев, для нее пока нет никаких особых ощущений, ради которых следовало бы стремиться к повторению.       Все немного меняет, когда Чуя наращивает темп и касается ее между ног свободной рукой, давя на клитор.       Осаму дрожит, когда возвращаются приятные ощущения, стонет через некоторое время и требовательно ноет, когда Накахара выходит на нужный темп. Поясницу тянет, между ног горячо и мокро, мышцы внутри сладко сводит, член растягивает ее в ширину и в длину, но сильнее всякой боли первого раза приятные ощущения, от которых у нее дрожат коленки.       Она кончает даже раньше, чем он, судорожно царапая лак стола, и вскрикивает, когда Чуя парой толчков продлевает это приятное чувство, прежде чем кончает сам. Момент его разрядки она пропускает, ощущая себя до сих пор набухшей внизу, и тихо благодарит небо за то, что не получилось как у всех тех женщин, чьи мужчины бахвалятся своими размерами, но не могут похвастать умением этими размерами пользоваться.       Сил повернуться или даже встать у нее тоже нет. Чуя гладит ее бедро, заботливо интересуется, как она и как ощущения, получает весьма смутный ответ, но не позволяет себе усомниться, что «никакой слабости» Дазай не испытывает. Вместо этого он вытаскивает из ящика влажные салфетки и без всяких просьб вытирает с ее бедер кровь и смазку, не слушая капризного хныканья и возражений. — Я позвоню в ресторан, пускай пришлют еду с курьером, — говорит он, и Осаму кусает губы, когда он помогает ей поправить на место нижнее белье, когда помогает встать на дрожащие ноги, когда крепко приобнимает за талию и словно бы так и надо уводит из пропахшего сексом кабинета наверх, в пентхаус и их общую спальню.       Осаму превращается из самоуверенной суки в смущенную девочку, когда Чуя, оставивший ее ковыряться в его вещах, выбирая себе одежду, выходит из душа и говорит, что для нее готова ванна. Такое внимание для нее в новинку. Она хочет как обычно выверить каждый свой шаг, но — ее мужчина берет быт на себя, и когда она уже сидит в горячей воде, блаженствуя и тихонечко погружая в себя пальчики, чтобы вымыть скользкую смазку — он не ленится заглянуть к ней с бокалом вина, спугивая, но не реагируя на ее дерг и расползающийся по щекам румянец.       Это самый романтичный ужин, который Осаму приходилось переживать в своей жизни. Чуя подкладывает ей самые вкусные кусочки, подливает вина, следит за реакциями, вгоняя в дискомфорт и вызывая опаску. На ум приходит слово «муж», которое Осаму гонит из головы; тщетно, конечно же. — Утром портной пришлет первые образцы, — говорит он, когда Дазай надеется поскорее завершить этот во многом смущающий день. Ей хочется поскорее в то стабильное время, когда внимание Чуи перестанет давить на психику, когда она сможет спокойно относиться к близости и разделит с ним ту животную страсть, с которой он иногда прикипает глазами к ее груди — эта часть тела не оставляет его равнодушной.       После секса между ног саднит немного, отдает в поясницу, словно застудила, но вспоминая, что Чуя вытворял языком, Осаму пробивает дрожь — она бы не отказалась получить еще немного чего-то такого.       Она засыпает, представляя, как снова станет той самоуверенной очаровательной нахалкой, какой она привыкла быть, как будет прятать шляпу и флиртовать на грани с неприличием со своим — надо привыкать к этому определению — любовником.       Она засыпает, успокаивая себя, уговаривая, что скоро снова все будет под ее контролем, просто и предсказуемо.       Чуя остается бодрствовать еще некоторое время, и записи из конференц зала затираются до момента побега делегации, а охрана обзаводится нарочитыми пробелами в памяти — жить им хочется больше, чем обсуждать даже между собой, как горячо босс трахнул свою бывшую — бывшую ли — напарницу, даже зная о том, что у происходящего в зале есть свидетели. ***       Дазай всю свою жизнь не носила платья практически принципиально. Но сегодня ее принципы и нелюбовь к данному типу одежды не значили ровным счетом ничего — удовольствие, с которым сестрица Кое выбирала ей одежду для свидания после работы, не смогли бы перебить и пришедшие одно за другим известия о смертях любимых котов женщины.       Полчаса и Осаму уже затянута в очень симпатичный сарафан, который только чудом не спадает с ее груди — ну и еще благодаря куче женских штучек, но девушка понятия не имеет, почему платье держится на ней вопреки желанию гравитации и Чуи.       Они не дали ей закрыть шрамы бинтами, как она привыкла. Сказали засунуть комплексы куда подальше, еще когда посадили и начали красить на выход. Чуя поцеловал ее плечо и пообещал, что о шрамах они тоже подумают. Смутное желание прижать руки к груди и переодеться из сарафана в обычные свои блузку и брюки только усилилось, когда Накахара встал у нее за спиной, перехватил ее паникующий взгляд в зеркале и хмыкнув застегнул на шее тонкую золотую цепочку с аккуратной подвеской в виде розы. — Прекрасна, — пробормотал он, целуя ее в уже напудренную щеку и тут же исчезая.       Кое снова заняла свое место, взявшись подвивать ей волосы.       До начала рабочего дня впереди был еще целый час, завтрак они успешно съели. Дазай не была ранней пташкой и сейчас не хотела появляться в Агентстве — особенно в таком виде. Но Чуя уже решительно подгонял портупею и с самым невозмутимым видом одевался, пока Осаму с интересом разглядывала его в отражении, а Кое старалась не замечать, как тяжелеет воздух.       Сильные мышцы перекатываются под тонкой персиковой кожей с россыпью веснушек и родинок на плечах. Грация дикого зверя, явившаяся миру из-за того, насколько хорошо тренирован и обучен убивать этот мужчина, заставляла дыхание застревать в горле, словно его пережали.       От мыслей, скольких он убил своими руками, которыми так заботливо ласкал вчера и помогал с одеждой сегодня, голова шла кругом. Осаму кривила губы, понимая: влюбилась, словно девочка из манги.       Осаму непроизвольно облизала губы — почему-то мысль о том, насколько нежна с ней вся эта угрожающая сила, отдает жаром между ног.       Быть особенной для кого-то неожиданно приятно. Быть любимой неожиданно здорово. Быть женщиной своего мужчины — тут даже слов нет, чтобы описать ощущения. Собственничества в предложении из четырех слов — выше всякой нормы, но ей хорошо становится от таких рассуждений.       Чуя лично везет ее на работу.       За рулем Накахара предпочитает быть в солнцезащитных очках. Осаму едва не получает по рукам, когда пытается открыть себе дверь сама — рыжий очень принципиален и твердо намерен напомнить ей, что значит быть леди.       Что значит быть негласной «невестой босса».       И до нее только теперь доходит, что фактически они решили начать встречаться. Сексом Чуя ограничиваться не намерен. Он хочет ее целиком, всю, в свою власть, и она разделяет это желание — могла бы закрыться с ним и никогда не позволять ни одной сучке даже взгляда бросить — она бы закрылась. На все замки.       Ищейка Агентства и Крестный Отец всей японской мафии — большей части точно. Более кричащей пары не найти.       Чуя дает понять немногочисленным зрителям из детективов и возможных шпионов, что все серьезно, когда доводит ее до офиса — полупустого, но главные по информации уже тут как тут — и Дазай вспыхивает, когда он коротко целует ее и напоминает: — Я заеду за тобой в три.       Она мечтает провалиться сквозь землю, когда дверь за ним закрывается, через три минуты на улице урчит мотор спортивного кара, а Йосано с неожиданной ухмылкой поднимается, подходит и крутит ее так и этак, оглядывая со всех сторон. — Куникиду удар хватит, когда он тебя увидит. А еще он теперь собаку съест на том, чтобы начать лучше разбираться в женской одежде, — комментирует Акико и улыбается, увидев откровенно несчастное лицо подруги. — Приготовься к тому, что твой кавалер будет всем и каждому представлять тебя, даже если ты не будешь в этом нуждаться. — Почему? — Осаму нахмурилась. — Потому что он — новый Босс, а ты — его женщина. И свои права на тебя он заявит очень громко и максимально широко. Теперь ты — одна из фигур влияния. — О, это я знаю, — Осаму неожиданно становится абсолютно спокойна. Нет ничего нового в том, чтобы припомнить, чему ее учили, чтобы играть со всеми на достойном уровне.       Чуе балласт будет не нужен. А они теперь и правда будут везде, на слуху у всех. Постоянно в опасности, постоянно под прицелом десятков взглядов.       Дазай сжимает руку в кулак, но тут же разжимает, встряхивает волосами, и держа спину, идет к своему месту, плавно покачивая бедрами.       Бояться опасности — это не про нее. Бояться чужого внимания — тоже, хотя она и не любила оставаться единственной фигурой под светом прожекторов, пока в темноте на нее смотрят хищники, мечтающие растерзать.       Кстати о хищниках… — А где Атсуши-чан? — и придет ли тигрица вообще, или Акутагава укатал даже самую неутомимую девочку в их коллективе?       По губам женщины, стоящей напротив ее стола, скользит ироничная улыбка.       Рампо со своего места громогласно хохочет.       Дазай с тоской думает, как дожить до трех часов, потом встряхивает волосами и открывает ноутбук. «Мушкетер должен быть отважен», — твердил мышонок в мультике. Невеста босса Портовой мафии тоже должна, даром, что у нее никакой шпаги нет.       И Дазай мужественно начинает писать отчет, который Куникида пытался вытрясти из нее последние два месяца, чем изумляет пришедшего на работу точно без десяти десять Доппо до крайности. Как и тем, что Осаму в кой-то годы не опоздала в офис.       Осаму уныло понимает, что теперь так будет всегда.       До полудня ее не видно и не слышно, за обедом она почти час цедит чашку чая, чешет кожу под силиконовыми резинками и ворчит, перечитывая оправдания Атсуши, криво изложенные в смс’ке. В итоге тигрица все-таки приходит на работу.       В три часа за ней приезжает машина, поднявшийся охранник любезно ждет, пока она накрасит губы и возьмет клатч. Осаму уезжает на посланном за ней авто, беззаботно попрощавшись с коллегами.       А через три минуты после ее ухода в офис поднимается встревоженный Чуя Накахара. — Где Дазай? — резко спрашивает он, выглядя потрепанным и встревоженным. — Уехала на посланной вами машине, — Куникида недоуменно приподнимает брови и поправляет сползшие очки. — Отправь я машину, и я бы не спрашивал, где она! — рявкает Чуя, и добавляет, неожиданно успокоившись. — И кстати у тебя отвратительный вкус в одежде.       И уходит. Куникида игнорирует, но не забывает этот выпад, спеша позвонить директору с докладом. Подскочившая Атсуши несется следом за молодым боссом Портовой мафии и не успевает за мужчиной всего ничего — машина Накахары срывается с места, когда девушка выбегает из здания. Акутагава берет трубку на втором гудке, и раньше, чем он успевает заговорить, Атсуши тараторит: — Дазай-сан похитили! — Понял, — бросает парень и отключается. Атсуши остается стоять в дверях, с бешено бьющимся сердцем и тревогой, затапливающей ей грудь.       Если бы она знала, если бы могла помочь… — Запрыгивай, — перед ней с визгом тормозит мотоцикл, из тех, которые на сверхзвуке лавируют в потоках машин по городу. Атсуши ловит брошенный ей шлем и ловко прыгает за спину знакомому черному силуэту в мотоциклетном костюме, ощущая ласково и крепко обвившийся вокруг нее Расемон. — Держись, — просто говорит Рюноске, не оглядываясь, и мотоцикл срывается с места, а Атсуши обхватывает его за пояс, едва не визжит во все горло от хлынувшего по венам адреналина, и смеется. И радуется, что сегодня надела черные джинсы из шкафа своего парня. В юбочке она бы ни за что не решилась ехать вот так. ***       Чуя всегда был аккуратным водителем, когда не хотел внимания к себе. Рисковым — на заданиях, а в остальное время, своих механических ласточек он любил нежно. Но не сегодня. Сегодня молодой босс гнал так, словно внутренне уже был готов размазать ее о препятствие — бронированный корпус и пуленепробиваемое стекло не должны быть красивыми строчками в описании спецзаказа, пылившегося в гараже — или словно он вознамерился получить по замечанию и штрафу от каждого патрульного в Йокогаме.       О том, что на его «почти невесту» точат зубы, догадаться было не сложно. Простое правило мафии — не можешь достать босса, так достань его семью. Невест главы кланов традиционно заводили либо тайком, среди гражданских, либо выбирали из семей союзников, а после прятали в самых укромных, самых защищенных покоях особняков. Ничего нового в том, чтобы похитить и шантажировать босса жизнью заложника, не было — метод был старым, и когда выгорало — даже действенным.       Портовая мафия не была привычной структурой для Японии. Они не были якудза, но были мафией, не такой, как итальянская, ставшая детищем и колыбелью подобных формирований, скорее — американского типа. Прессуя на встрече представителей Триады, Чуя знал — санкций не будет, он в своем праве, тем более, за рамки он так и не вышел, лишь показал: он силен, его Советница — бывшая наследница, в курсе всех дел, устроилась за его спиной — а гений Осаму был ничуть не менее пугающим, чем его способности. Пачкать ручки им было не впервой, и потому так сладко было поймать одну на двоих волну. Он красовался перед ней не скрываясь, наслаждался возможностью быть мужчиной в ее глазах и упивался страхом визитеров — как не вовремя вообще они решили организовать встречу!       Звоночек, что что-то идет не так, прозвучал, когда на Чую, окруженного охранниками Чую, выходящего из здания Мори.инк, попытались напасть неизвестные эсперы. Повезло — служба безопасности здания и личное подразделение охраны Накахары быстро обезвредили паразитов. Толпы работников и посетителей отделались испугом, даже убивать никого не пришлось, хотя мужчина успел незаметно взять под контроль парочку автомобилей городского такси, небрежно припаркованных возле входа вопреки всем правилам и запрещающим знакам. По окончанию инцидента, Накахара мстительно записал номера и отправил фотографии небесплатно помогающим мафии полицейским — пусть развлекаются в свое удовольствие.       Но беспокойство, успевшее поселиться в глубине души, не отпускало, и Чуя, настроившийся на свидание с любимой женщиной, позвонил ей, чтобы предупредить, попросить заранее спуститься вниз ко входу.       Осаму не взяла трубку. Служба безопасности только развела руками — ее телефон остался лежать на тротуаре, сверкая разбитым дисплеем, когда он попробовал снова набрать ее номер уже возле Агентства, так и дав себя обнаружить.       Больше никаких средств отслеживания на Дазай не было.       Чуя ходил по грани, опасаясь сорваться в чистое бешенство, а под ложечкой сосало — страх, что с Осаму что-то случится, не могли остановить даже вполне разумные доводы, что женщина тоже не пальцем деланная, заставит попрыгать вокруг себя, прежде чем у похитителей получится хоть царапину на ней оставить. Накахара слишком сильно любил эту колючку, язву и манипуляторшу, чтобы игнорировать саму возможность причинения ей вреда, пока она без сознания. Конечно, зная Дазай, та могла и сама сесть в автомобиль, если просчитала какой-то риск для него лично. Но даже если и так — Осаму всегда ждала его. Всегда рассчитывала все так, чтобы не сдохнуть раньше срока — и этот случай, Чуя был уверен, не исключение.       Дазай дождется его, даже если уже в эти минуты ее от пыточного стола в качестве гостьи отделяет всего ничего.       Звонок на мобильный становится полной неожиданностью — Чуя и не думал, что служба безопасности успеет за такой короткий срок просмотреть все камеры наблюдения в городе, но, возможно, повезло? — Чуя-сама, звонили из ресторана, который вы сняли на сегодня. В заведение ворвались вооруженные люди, взяли персонал в заложники. Говорят, Дазай-сан тоже там. — На ловца и зверь бежит, — ухмыльнулся Накахара уголком рта. — Отличная работа, Хигучи, но на всякий случай — продолжай искать, как-то слишком просто все разрешается. — Слушаюсь, — последовал короткий ответ и звонок завершился. Чуя не глядя сунул телефон в крепление на панели, переместил рычаг скоростей в новое положение, параллельно вжимая педаль газа в пол, круто лавируя среди потоков немногочисленных машин — благословение небесам, все это безобразие происходит не в часпик.       Операция по спасению заложников в снятом им ресторане обещала стать самой быстрой в истории таких спасений, как таковых. *** Music: — Andrew Spencer — Heart of the Ocean (Titanic Theme) Intro Extended Mix — 彭佳慧 (Julia Peng) — 鹿港小镇 | Lu Gang Xiao Zhen       Когда Дазай приходит в себя, уши почти ласкает привычный и лаконичный перезвон кандалов. Это не родные казематы мафии, слишком бедно обставлено, но само по себе наличие пыточного стола с уже готовыми инструментами воодушевляет.       Осаму уже очень давно не препарировала мозг тех, кто препарирует ее, а в моральном насилии и давлении ей не было равных. Воспитанная быть королевой, ее не страшили пытки, она даже шрамы сводить не стала. Чуя сейчас может говорить ей что угодно, но изуродованное пытками тело — это что-то говорящее и о состоянии души. У Осаму вместо души — черная дыра. Чёрной дыре не бывает больно и плохо, и не может быть стыдно.       Романтическое и влюбленное состояние последних нескольких дней раскалывается, словно яйцо, выпуская на волю ее улучшенную версию расчетливой стервы, которой пророчили место босса. Осаму вспоминает, сколько шпилек Кое засунула ей в волосы, и следующие десять минут она занята их неторопливым извлечением из волос — не ради освобождения, а потому, что все это металлическое богатство впивается ей в голову. Чтобы расковаться ей требуется еще минут пять, а потом она неспешно приводит себя в порядок.       К тому времени, как из коридора слышится звук шагов, Осаму уже готова к побегу, вооруженная теми самыми пыточными приспособлениями, которые некто так любезно оставил разложенными на столе. Первому вошедшему в помещение она без лишних сомнений вонзает простой и с юности близкий скальпель прямо в сонную артерию. Кровь хлещет — не как в кино, брызжет в воздух, и не как аниме, словно краска из баллончика с распылителем, а как в жизни — бурный ручей, сильный настолько, что волной обдает ей руку. Потом приходится прятаться за стеной от пуль, иррационально радуясь толщине кладки — очереди из автомата поливают проход свинцовым шквалом, от эха, гуляющего по замкнутому помещению, закладывает уши. Потом через порог аккуратно перекатывается светошумовая граната. Осаму к этому времени надежно скрывается внутри шкафа для рабочих инструментов, сжимается, закрывая глаза и уши, утыкаясь в колени. Из-за прикрытых дверок ослепительно сверкает и отвратительно воет, давя на барабанные перепонки звуковой волной. Дазай отстраненно оценивает шансы отбиться от оставшегося арсенала атак с помощью топоров и ножей для снятия кожи.       Перспективы удручающие, но выбирать ей не приходится. Она в принципе знает, кого благодарить за сон под хлороформом на заднем сиденье бронированного авто, и корит себя только в том, что усомнилась в желании Чуи следовать протоколам безопасности ради нее любимой. То, что со стороны Дазай — ожидаемая шалость, сбивавшая киллеров с времени и места прохождения ее маршрутов, со стороны Чуи… ничего. Потому, что Чуя хороший подопечный для своей охраны, даже если может защитить себя сам от чего угодно.       Насчет своего похищения Осаму иллюзий не строит — пыточный столик сервирован для дилетанта, значит, истязать должны были ради процесса истязания. Как в кино — «дай мне услышать твои крики» и «как думаешь, пойдет ли тебе такая же широкая улыбка, как у меня». Улыбка Дазай не пойдет, а без нижнего белья, снятого кем-то не по доброте душевной, зябко передвигаться — поддувает. Дома она может хоть вовсе не одеваться, но тут дело явно пахнет подготовкой к изнасилованию. Осталось только драматично проверить ее пальчиком, похотливо постановить, что «киска уже мокрая» и засунуть член, оптимистично надеясь, что не переломится внутри.       За каждой «мокрой киской» на самом деле стоит естественное самоочищение влагалища и поддержание его микрофлоры, но раньше всякие козлы сдохнут, чем поймут, что природа создавала женщин не для удовлетворения их скотских желаний.       Дазай делает раздраженный вздох, выбрасывая из головы мысли, и выбравшись из шкафа, бросает нож в руку автоматчика. Везет — попадает в рабочую, и пока тот пытается совладать с болью, орет что-то непереводимое, она уже налетает на него со стулом. А потом ее саму бьют сзади по голове.       Второе пробуждение нравится ей даже меньше, чем первое — потому что это комната, на затылке шишка и она прикована к кровати. Комната мерзкая, кровать жесткая — наверное, она не для сна, для других вещей, а значит и удобной быть не должна. Омерзение разливается кислинкой во рту, вместо страха — его кусочек, густо приправленный раздражением. Осаму никогда не любила быть жертвой и никогда не была жертвой, и не собиралась. Может быть, изнасилование на кровати, от которой не болит спина, плохо влияет на карму и заставляет совесть подать голос? Может быть, если лежать на ней будет удобно, изнасилование пойдет не по плану?       Язвительные мысли — голосом Чуи, почему-то, — удерживают ее от попыток выбраться, и Осаму, голая под накинутой сверху простыней, кладет ногу на ногу, чтобы скучающе дождаться своего героя эротического порнокошмара. Она уже заранее устала от творящегося здесь цирка.       Младший босс Триады появляется ровно тогда, когда Осаму уже начинает думать, как бы устроиться поудобнее на проклятой кровати и шокировать любого вторженца хозяйским обращением с простынкой — коконом вокруг тела та гарантированно будет обеспечивать больше тепла, чем так. Дазай некультурно шмыгает носом, глянув из-за челки на вальяжно шагнувшего в помещение мужчину. Потом зевает. Напряжение, незаметно сковавшее мышцы, проходит окончательно. Дазай напружинивается, и вместо того, чтобы беспокоиться, она готова нападать.       У китайца явно нет чувства атмосферы — даже встретив ее прямой взгляд змеи, готовой к броску, он по инерции начинает отвратительные сюсюканья. Моральный шантаж прошел бы с кем-то посторонним, но не с ней. Осаму прикидывается выбитой из колеи — мужчины всегда уверены, что женщина без одежды беспомощна — и ждет, когда китаец приблизится, что тот и спешит сделать, к ее радости. Как итог, похититель расплачивается за самоуверенность отбитыми яйцами. Осаму спихивает с себя его скулящее тело, обещающее ей неимоверно страшные кары, как только он сможет расстегнуть штаны, и брезгливо вырубает, пережав крупные сосуды. Выживет эта мерзость или нет — ее не заботит, поэтому пульс у него она тоже не проверяет.       Порвав простынь на длинные лоскуты, она связывает мужчину — лучше так, чем совсем никак, — заодно обшарив его карманы на предмет полезностей. Ключи от замка ее цепи на ноге — прекрасная добыча, мобильный телефон и вовсе приравнивается к предмету пятизвездочного ранга. Осаму высвобождает свою ногу из металлического плена и заковывает лодыжку несостоявшегося насильника. Ключ выбрасывает — ему он понадобится не скоро — а сама кутается в лежавшее на стуле покрывало, рыбкой выскакивает из помещения и закрывает дверь, словно скопированную из банковского хранилища, отправляясь на поиски своей одежды и места со связью. Таковое в любом случае должно найтись, а пока что она просто поражается самоуверенности, с которой Триада шла на свои хулиганства — не может быть, чтобы те несколько человек, которые устроили с ней войну в миниатюре, когда она очнулась в первый раз, были единственной охраной.       Ответ оказывается проще, чем она могла думать — Осаму как раз натыкается на то ли раздевалку, то ли склад с вещами и с полной самоотдачей потрошит чью-то спортивную сумку, облачаясь в чуточку великоватую ей камуфляжку и великоватые ботинки, когда с поворотом головы замечает камеру, замаскированную среди серого бетона под один из булыжников кладки. Адреналин стремительно разливается в крови, Дазай легкомысленно машет камере, после чего продолжает натягивать на голую задницу штаны, сквозь зубы величая потенциальных наблюдателей извращенцами, потому что отступать и прятаться тут не за чем, да и поздно уже — всем, чем было можно, Осаму уже посветила.       Телефон, честно утащенный из кармана младшего босса, разражается трелью в кармане, когда Осаму собирает шевелюру под фуражку уже продолжая свой путь по коридорам. Стоит только принять вызов, как из динамика слышится возбужденный китайский. Осаму понимает слово через три, сбрасывает и предпочитает ускориться. Заглядывать за закрытые двери ей некогда — у нее нет ни пропусков, ни оружия, и все это превращается в квест на выживание. Из плюсов — звонок помог определить, что связь ей уже вполне доступна, поэтому Осаму не мудрствует и по памяти набирает номер Чуи. — Да? — рычит тот в трубку. Приятно, что ради нее он пренебрег правилом не брать незнакомые номера. Она на секунду вздыхает от потока странной нежности, и повеселев, отзывается. — Привет, дорогой. Я устала и хочу домой, — вот и все, что она говорит. Чуя шумно дышит в трубку, потом выдыхает особенно звучно — от облегчения. — Не ранена? — уже спокойнее уточняет он. Осаму не сдерживает смешок. — На чье имя я заказываю могилку? — Младший босс Триады, — она пожимает плечами, оглядываясь по сторонам. Камер она не видит, но это ничего не значит. Микрофоны и тем более глушилки все равно могут быть где-то неподалеку. — Хигучи поймала сигнал мобильника, не клади трубку, — просит Чуя. Слышно, как вокруг переговариваются люди. — Я успел доехать на другой конец города, якобы спасать тебя и заложников из того самого ресторана, куда планировалось пойти. — От ресторана хоть фундамент остался? — Дазай приваливается к стенке, чтобы не стоять посреди прохода. — Больше, нам даже нашу бронь любезно перенесли на другой день, — Чуя хлопает дверью машины. Осаму чуточку отводит телефон от уха, когда он заводит машину. — Я буду минут через десять, судя по карте, нихрена на том участке карты нет, но, если ты не застряла в текстурах, значит, какие-то подземные сооружения там имеются. — Судя по некоторым коридорам, это бомбоубежище вроде тех, которые остались с последней войны, — Осаму отнимает трубку от уха и начинает шагать, внимательно наблюдая за шкалой связи на телефоне. — Или что-то вроде того, возможно, тут просто склады, которые сейчас сдали или выкупили для личных целей. — Жаль владельца, впереди его ожидают сплошные убытки, — голос Чуи становится чуточку глуше — судя по всему, он включил ее на громкую связь. — Поднимешь грунт? — поинтересовалась Осаму. — Блуждать и тратить время на поиск пути точно не буду, — коротко отзывается Чуя. — Будь осторожен, недавно кто-то звонил, вроде бы я разобрала слово «снайпер», — предупредила Осаму. — Акутагава далеко? — Едет следом со своей Тигрицей, обеспечивает романтическую атмосферу погони, — ухмыльнулся Чуя. Осаму тоже улыбнулась. — Тяжело ходить на свидания с адреналиновым наркоманом, — глубокомысленно выдала женщина. — Три минуты постой на месте, я почти на месте, — судя по звукам, Чуя остановился и вышел. Засвистел ветер — Накахара явно поднялся в воздух, спеша ей на выручку. Осаму остановилась, как он и просил, шагнула в небольшой затемненный карман в стене, чтобы не торчать посреди коридора. Вовремя — спустя минуту мимо нее с винтовками шумно пробежала троица. Азарт вспыхнул с новой силой. — Только что, трое с винтовками. Если повезет, то они на выход! Скоро встретимся! — Осаму дождалась, пока троица немного отбежит, и рысью кинулась следом, не слушая голоса Чуи в трубке.       Звук пальбы она услышала разом и эхом по коридору, и из динамика телефона — Чую встречали не ласково. До пуль ему никакого дела не было, это Осаму знала не понаслышке, но все равно почему-то взволновалась — наверное, потому что это было первое ее «спасение» им с тех пор, как они начали встречаться.       Убийцы попадали с дырочками во лбу один за другим. Осаму вышла из укрытия темноты только убедившись, что больше никаких сюрпризов не будет, и поинтересовалась, прежде чем выходить на открытое пространство: — Ты там все или ждешь кого-то? — Осаму? — Выходить уже можно? — На хвосте никого? — Пистолетом в затылок мне никто не тыкает, если ты об этом, — Осаму смешливо фыркнула и уже смелее шагнула в полоску света, закрыв один глаз рукой. Свежий воздух показался ей сладкой наградой, она только тогда поняла, как душно было внизу и как сильно воняло строительной пылью.       А через мгновение она оказалась в руках Чуи. Алый контур его способности вспыхнул и погас от прикосновения к ней, но Чуя словно даже не заметил, осторожно касаясь ее лица ладонями, оглаживая следы немилостивой транспортировки, которые Осаму негде было рассмотреть. — Он тебя бил? — у Чуи на лице играли желваки. Осаму удивленно моргнула, но тут же улыбнулась. — Понятия не имею. Глядя мне в глаза — нет, а что с бессознательной делал — история умалчивает, — она выдохнула, чувствуя долгожданное облегчение, уткнулась лбом в лоб Чуи, вдыхая флер его одеколона, идущий от разгоряченной кожи. — Забери меня домой, малыш Чуя? — Обязательно, Оса… Сзади! — предупредительный вскрик Чуи слился со звуком выстрела. Осаму даже не поняла ничего — только в одно мгновение они поменялись местами, и тело Чуи в ее руках странно дрогнуло. Он вскинул на нее какой-то совершенно изумленный взгляд, глаза у него были невероятно голубыми, она словно в первый раз увидела, насколько яркий у них цвет, а потом Чуя начал оседать и она вместе с ним, пытаясь удержать тяжесть его тела, вдруг ставшую неподъемной. Его горячее прерывистое дыхание стало единственной важной вещью во всем мире, когда он уткнулся лицом ей в плечо, вцепившись в куртку камуфляжки. — Я все равно добился своего, сучка! — в дверях бункера показался младший босс. Мятый, вспотевший, он вытирал мокрый лоб рукавом пиджака — кросс к выходу явно дался ему непросто. Цепь, которой Осаму любезно приковала его самого после того, как вырубила, тянулась за ним по полу. Рядом с ним стояли бойцы, десяток, с которыми ей повезло не столкнуться, пока она блуждала по коридорам. Стволы автоматов все до одного наставлены на нее с Чуей, но единственный еще «дымящийся» ствол был в руках у мини-босса — Осаму передумала звать Чую этим прозвищем, потому что теперь нашла кандидатуру еще более ничтожную, нежели ее влюбленный чиби. — Теперь вы сдохнете здесь, и никто вас не найдет! — покрасневшее лицо мужчины прорезала торжествующая улыбка. Щеголевато он поднял ствол дулом вверх, словно ковбой в вестерне, и бойцы последовали его примеру. Вышколенные, но с таким идиотом во главе им это не поможет.       Осаму почти почувствовала, как у нее окаменело лицо, руки сами собой скользнули дальше под пиджак по телу Чуи, наткнулись на мокрую от ручейком стекающей крови рубашку, и только после этого нашла расположение кобуры и запасных магазинов. Чуя редко когда пользовался огнестрелом, предпочитая не усложнять себе жизнь, но стандартная экипировка въелась ему в подкорку, мешая пропускать этапы подготовки или отказываться от составляющих. В принципе, сама она была ничем не лучше, до сих пор способная с закрытыми глазами собраться «на выход», хотя несколько лет «мира», а перед этим и управления группой, слегка стерли отточенное мастерство.       Они удачно встали на колени. Со спины было не видно, дышит ли Чуя, плащ скрывал его волнующуюся грудную клетку, кровь текла и текла, невидимая под преградой, сам Чуя даже звук дыхания заглушил — Осаму некогда было посмотреть, куда попала и куда вышла пуля, запах крови металлом забил ей нос, но не позволил суетиться, выключив ту ее часть, которая наслаждалась своей «хорошестью» все эти годы.       Простые, привычные движения; рука капельку странно ощущает тяжесть пистолета, за разглагольствованиями китайца никто кроме них даже не слышит, как Осаму сняла его с предохранителя. — Давай, — вдруг сказала женщина и нажала на курок. Плащ Чуи дернулся от выстрела, у Дазай заныла кисть, отреагировавшая на отдачу, но это стоило того — одновременно с черной лентой Расемона, отделившейся от тени, ее выстрел отбросил назад младшего босса Триады. Пока головы его людей еще летели к земле, Осаму осторожно перетащила Чую к одному из опорных столбов, усадила и разорвала рубашку. Спереди ничего не обнаружилось и она нахмурилась, извинилась, вынужденная повернуть зашипевшего в голос напарника. Увиденное заставило ее оцепенеть: аккуратное входное отверстие оказалось на ладонь выше того места, где, Дазай точно знала, торопилось и качало кровь сердце Чуи. Вот только хорошо это ранение все равно не выглядело. — Блядь, — вырвалось у нее. Спустя мгновение Осаму силой воли взяла себя в руки, одернула себя, торопливо зажимая хлещущую кровью дырку, заталкивая обрывок чужой рубашки за неимением лучшего варианта. Разве сраная пуля не должна была застрять в лопатке? В ребрах? Почему так много крови? С такого расстояния проблематично промахнуться, но ничтожество не мог задеть сердце, не мог, это просто нереально, чтобы он серьезно ранил Чую.       Вокруг кто-то суетился, пытался забрать у нее Чую. Осаму не давала, зажимая кровоточащую дырку от пули. Не давала забрать, не давала трогать, не дала оттащить себя. Почему-то лицо оказалось мокрым — она не поняла, когда из глаз потекло вопреки всем ее убеждениям и лихорадочно-отстраненным мыслям. Просто она моргнула — и вдруг мир расплылся, ресницы пропитались влагой. Захотелось разреветься в голос — совсем как тогда, когда она точно так же стискивала криво сшитого зайца, понимая: не все можно починить, сделать совсем как новым; некоторые следы не исчезают никогда. — Не смей умирать у меня на руках, слышишь? — губы деревянные, но она поймала вполне осознанный, пусть и полный боли взгляд Чуи. За ним маячил Акутагава, настойчиво уговаривая отдать Чую ему, и Осаму с трудом разжала онемевшие пальцы. Бывший ученик легко поднял босса на руки; в тот же миг кровь перестала с толчками выходить из спины. — Не то, чтобы я не была рада, но — почему кровь остановилась? — беспокойно спрашивает женщина, не скрываясь шлепая большими ботинками по земле. Отвечает ей Чуя, но прежде — кашляет, с силой согнувшись на руках у Рюноске, который даже не дернулся — путь к дороге сквозь зелень не скрывающийся парень прокладывает радикально выкашивая траву на пути. — Моя женщина самая любимая, но бесконечно ебанутая иногда: сама обнуляет мою способность, даже не замечая, сама возмущается, что кровь хлещет, — Чуя приподнимает уголок губ, глядя на нее из-за плеча Акутагавы. Глаза до невозможности голубые, лицо в крови, как она его трогала, словно посмертная маска. Дазай не может отвести от него взгляда, кажется, закроет глаза — а там его образ. Любимая женщина, так он ее назвал.       Ей стыдно. За то, что тупая, какой бы умной ни была. Полезла спасать того, что сам может остановить кровь у себя в ране. Осаму прячет в карманы окровавленный по середины предплечий руки — замерзли почему-то. Могла бы снять камуфляжную куртку — уже бы сделала, но своей одежды у нее не было, а сменной не предвиделось.       К машине Чуи его самого переносит Акутагава — в полетах вопреки гравитации он не силен, но Расемон многое может, если научиться им управлять, Осаму знает это, потому что каждый раз, нажимая на курок, в упор поднеся пистолет к голове Акутагавы, видела жадную тьму в его глазах. Акутагава, даже на будучи на дне, хотел жить. И не просто жить, а Жить. В этом Чуя ему не уступал ни капли.       Их уже ждали. Увидев босса раненным, все засуетились, откуда-то из толпы раздался звонкий голосок Элизы, а потом все препятствия на пути Мори оказались раздвинуты в два движения огромного, больше человеческого роста медицинского шприца. — Так-так-так, что тут у нас, — улыбчивая маска застывает на лице, стоит ему увидеть и оценить реальный масштаб проблемы. Чуя сидит с опорой из чужих рук — Акутагава держит его, как ребенка, но так удобнее. Огай осторожно осматривает рану, подкалывая обезболивающее, пока Чуя удерживает собственную кровь, чтобы в конце концов уже без юмора констатировать: — Проблема. Чуя держит пулю, попавшую в крупную вену. До сердца тут еще стрелять и стрелять, однако она встала в русле. Если Чуя отпустит, есть риск, что она двинется вместе с кровью к сердцу. Может быть что угодно — она встанет затором в клапане, а может пройти дальше и попасть в сердце, а там — неизвестно, чем кончится это путешествие. В любом случае — хорошо, что вена, а не артерия, иначе бы он истек кровью, пока Осаму использовала его вместо живого щита, — взгляд темных глаз внимательно прошелся по ее лицу. Осаму не отрицает — не хочет выглядеть дурой, но понимает, что для Огая истинное положение дела не секрет — он просто не раскрывает окружающим, какая она идиотка. — Дать наркоз я не могу, потому что Чуя вырубится от потери крови и лекарств, но и доставать прямо так… Чуя, ты выдержишь? Даже если я сейчас организую зону для работы и не потащу тебя в клинику, безнадежно далекую отсюда, риск инфекции огромный. Постельный режим и лечение придется пройти, даже если Осаму поторопится и вызовет в помощь Йосано-сан. Я могу вытащить пулю, но, чтобы сработала способность Йосано — кровь тебе придется отпустить.       Осаму закусила губу, осознавая, с какой легкостью Мори остался хладнокровным в своей стихии. Вспомнил условие для способности Акико, обозначил, почему не полезет резать, зажимать и зашивать поврежденный сосуд прямо здесь. И почему лежать Чуе придется все равно.       Йосано не всемогуща. Есть причины, почему их медицинский кабинет — все равно переделка операционной, а все инструменты женщины так или иначе обработаны.       Дело не в том, что она не может заживить нанесенные ею раны, просто даже так существуют законы природы, обойти которые нет возможности. За внешним благополучием того же Джуничиро скрываются постоянные кровопотери, невосполнимые без заблаговременно сданной крови, своевременно выписанные и принимаемые антибиотики — в заживленном Акико теле все равно могла развиться занесенная в процессе нанесения ран инфекция. Назвать ее вторичной язык не поворачивался, но и первичной она не была, так что Йосано хмуро окрестила ее «промежуточной».       Раны заживали, человек возвращался с того света… А потом чах, когда вдруг оказавшаяся в ловушке заживленной плоти инфекция давала о себе знать. Хорошо, если только температура и слабость — симптомы обычной простуды лечились местно и все теми же антибиотиками. А если вдруг начинался сепсис внутри органа? С нуля, с ничего? Йосано потратила на отладку всех процессов использования своей способности годы и годы — не без помощи того же Джуничиро. — Ничего страшного. Подготовь все, пока будем заниматься пулей, Йосано успеют привезти, — Накахара устал, над верхней губой выступила полоска пота. И все-таки он предлагал подождать еще. Подождать, пока прибудет Акико.       Осаму спешно нашла в толпе Атсуши и цапнула себе ее телефон, набирая подруге и делая дыхательные упражнения.       У них был план. У них был самый лучший план, какой только можно было придумать, а вопросы жизни и смерти, если Дазай охарактеризовывала их так, действительно были вопросами жизни и смерти.       Йосано должна была добраться минимум через полчаса, даже если учитывать пробки. Для продирающегося сквозь адскую боль Чуи — целая маленькая жизнь. В такие моменты, Осаму ненавидела тот факт, что среди них не было никого со способностью перемещаться между двумя точками.       Хотелось бы ей сказать, что каждую минуту этого получаса она держала бледного и измотанного Чую за руку, но ее способность все еще срабатывала на любом участке голой кожи, а Чуя все еще не давал пуле уйти себе в сердце с кровотоком. Дазай пришлось утешить себя возможностью вцепиться в руку переживающей тут же Атсуши — в конце концов, это ее парень должен был на протяжении всего этого времени держать Чую и не давать ему потерять сознание. Использование Расемона было признано крайним вариантом спасения Накахары, на случай, если и Йосано не успеет доехать, и Огай еще не извлечет пулю, а Чуя уже вырубится от боли и усталости.       Они цеплялись друг за другая, поддерживая, пока по указанию Огая в срочном порядке ставился шатер, в котором медик мог бы беспрепятственно работать, и на протяжении всей подготовки к предстоящей операции Осаму делала то, чего не делала никогда с тех пор, как умер Одасаку: она молилась. Молилась, не веря в богов, молилась — кому угодно, готовая обещать практически что угодно. Она бы дьяволу пожала руку в этот момент, соглашаясь досрочно на экскурсию по Аду, лишь бы Чуя выжил, лишь бы не пришлось идти на крайности и прибегать к многочисленным запасным планам Огая. Над толпой людей из Портовой мафии словно плыла тяжелая, удушливая мелодия, предупреждающая, гулкая, тема опасности и неопределенности, неясного будущего. Никто не слышал ее, но все чувствовали кожей. И боялись.       Машины мафии на обочине и импровизированный лагерь привлекали внимание, но никто не останавливался. Слишком много людей в строгих костюмах, слишком многие совершенно очевидно скрывают пистолет под пиджаком. Люди проезжали мимо, поток машин то стихал, то возобновлялся. Ножка Акико в туфельке опустилась на землю одновременно с тем мгновением, когда истекающий потом Чуя вытолкнул пулю из сосуда навстречу инструментам Огая. Тот не заставил себя ждать — спустя несколько мгновений свинец звонко упал в лоток, в тишине над лагерем каждое действие и каждое слово звучало, словно крик. Легкие шаги Йосано показались Осаму знаком для крещендо неслышимой музыки, но та тут же опала до беззвучия, стоило раздаться певучему и даже сейчас насмешливому голосу женщины: — А вы славно потрудились за время моей поездки, доктор Мори, — пуля покатилась по лотку, цепко осмотренная фиалковыми глазами. Дазай не видела, но могла представить, как Акико цепко осмотрела место действия, походные условия военного госпиталя, словно вырванные из совсем другого времени и места. Но, очевидно женщину все устроило, потому что Осаму услышала, как шуршит ткань, а потом роковое — то, за что Йосано попытаются пристрелить и не по разу, если все пойдет не так: — Отпускай, Накахара. Я здесь. Отпускай.       Осаму словно наяву видела мутный, с поволокой боли взгляд Чуи — обезболивающего в нем чуть и помощи от анестетика тоже чуть. Голубые глаза почти бессмысленно смотрят сквозь Йосано, пересохшие губы чуть шевелятся. — Отпускай, Накахара, иначе я позову Дазай, и она будет смотреть, как ты умираешь, — резануло по ушам жестким голосом с металлическими интонациями — и куда делось напускное дружелюбие?       Осаму и без помощи Акико знала, как будут выглядеть теряющие свет жизни глаза Чуи — ее кошмары после побега из мафии были полны таких картин, в которых Одасаку умирал у нее на руках, снова и снова, и снова и снова она обнаруживала, что держит на руках тело вовсе не Оды, но Чуи. Мертвого Чуи.       Сегодня она впервые так близко оказалась к тому, чтобы ее кошмар оказался вещим.       Снова зашуршало — Осаму с трепетом и вставшими волосами на шее поняла, что это был последний выдох Чуи, когда напевно прозвучало мистическое и нежное: — Не отдавай, любимый, жизнь свою.       Внутри шатра, затмевая лампы, вспыхнул огонек. Он рос, рос и ширился, увеличиваясь в размерах и интенсивности сияния. Дазай смотрела, вопреки риску сжечь себе всю сетчатку, смотрела на него, смотрела и смотрела, стиснув руку Атсуши в своей до боли, даже не дышала. Сердце в груди замедлилось, перестав с бешеной скоростью гнать кровь по сосудам — а сияние уже залило, кажется, целый мир, изгнав из него все звуки и само время.       Звучный, хриплый вздох Чуи, тут же испорченный совершенно не мистическим кашлем, совпал с мгновением, когда сама Осаму по инерции наконец-то сделала вдох. В голову тут же отдало, все закружилось, перед глазами расплылось, а ноги подкосились, но в беспамятство от прерванного кислородного голодания Осаму проваливались с легким сердцем, потому что знала наверняка: ее Чуя жив, а остальное не так уж страшно. ***       Япония ночью — ярко-золотая полоса огней, бегущая по юго-восточному побережью. Золотая звезда, к которой сходятся лучики — Токио, и ее тень, нимб звезды — Йокогама.       Йокогама этого века по ночам не спит. Йокогама зовет домой свои корабли, ждет своих моряков, заманивает туристов. Маяком возвышается среди высоток делового центра здание Мори.инк, мигает на крыше красными маяками в ночном небе — словно дразнит своих стоящих чуть поодаль близнецов.       Побережье — вотчина Портовой мафии: порт, пляжи, корабельные доки — все это принадлежит ей, оберегаемое и лелеемое. Каждый кирпичик, каждый камешек здесь оплачен кровью тех, кто шел на смерть по приказу босса; у каждой подворотни своя страшная память, и хорошо, что Сакагучи больше не трогает призраков прошлого своими руками.       Хотите развлечений? Идите в океанариум, или в парк развлечений Космоворлд, а если желаете поесть странного и окунуться в другую Азию посреди Японии — китайский квартал ждет вас, чтобы совершить нападение на ваш бумажник.       Любите природу, тишину и посидеть в уголочке, думая над смыслом жизни? Парки! Парки при храмах, храмы в окружении насаждений любого вида, старые кладбища, музеи — главное правильно выбрать часы. Йокогама может предоставить досуг на любой вкус и финансовую планку.       Йокогама — лучший город, если вы желаете слиться с серыми массами.       Осаму посматривает из окна на вид, которые когда-то в прошлом набил оскомину, а сейчас толчком в грудь отправляет ее в воспоминания детства. Вон в то кафе вот в том районе она сбегала от Чуи, когда он изводил ее своими обжигающими взглядами, вон в том парке пряталась от охраны, когда хотела побыть одна, вон туда еще недавно бегала жаловаться Одасаку. Теперь она не наследница, и чтобы уединиться ей нужно одновременно приложить и больше, и меньше усилий — Чуя отпустит её туда, куда она пожелает идти, но и сам, словно корабль на свет маяка, пойдет за ней.       После похищения, которое чуть не закончилось смертью Накахары, прошло чуть больше пары дней. Физически Чуя здоров, насколько это вообще возможно — Йосано стерла своей способностью даже некоторый урон, который за годы использования Чуе нанес рвущийся на волю Арахабаки. Но при этом молодой босс все еще чудовищно слаб. Кровопотеря, потрясение, пережитая боль, растрата сил — Чуе временами больно даже дышать, его то знобит, то лихорадит, и в одно прекрасное утро — сегодняшнее — Осаму обнаружила, что никто, кроме нее, за Накахарой присмотреть не в силах. Дело подозрительно пахло сговором за ее спиной, чтобы опять не влезла, куда не следует, побыла на виду, но сердиться не получалось.       Гениальные люди гениальны во всем, вот и она в последний раз гениально облажалась. Хотя она и до этого была не сильно умной — Мори систематически делал ее на ее же поле, и только гордыня и дурные стороны характера диктовали ей продолжать дергаться. Глупая — в комфортабельном аквариуме, в который превратился по воле Огая город, она могла хоть издергаться.       Печально признавать, но даже ее раздутое непомерное эго — плод работы Мори. И оно чуть не убило человека, который Осаму был дороже всех, даже если признать это открыто у нее и сейчас силы находились раз через три.       Осаму теребит воротник блузы, оправляет привычные брюки, которыми до сих пор полон ее шкаф, до боли похожие на ее рабочие, только еще уже в голени, и садится в кресле удобнее. В комнату Чуи натащили всякого, растащив лишнюю мебель, и спальня пополам с кабинетом стала просто спальней — светлой, просторной, с кроватью без полога и низкими столбиками, с низким столиком поодаль, диваном и прекрасными креслами, в которых не затекал зад и не болела спина. На стол сердобольные подчиненные навалили цитрусовых, и Осаму, сидя в кресле, баловалась тем, что методично очищала фрукты от кожуры, посматривая на проваливающегося в сон после кратких периодов бодрствования возлюбленного.       В принципе, если рассматривать ее жизнь со стороны и не брать в рассчет Чую — ее все устраивало, когда она была одна. Но когда вновь оказалась с ним рядом, распробовала их пока немногие ночи вместе, засыпания под одним одеялом, ощущая жар чужого тела — с ним ей было еще лучше. Как минимум — гораздо спокойнее.       Жизнь — как маятник, и ей хотелось верить, что вот теперь он точно качнулся в сторону абсолютного счастья, а уж к мгновению пика она придумает, как заклинить этот механизм в нужной ей точке.       Главное — не надорваться в процессе. Меньше всего Осаму сейчас ощущала, что у нее есть хоть сколько нибудь ума.       Осаму сосредоточенно засунула в рот полностью очищенный мандарин и чуть не захлебнулась потекшим ей в рот кислющим соком от которого свело скулы.       Хорошо, что это позорище никто не видел. ******       Спустя еще пару дней Чуя стал оставаться бодрствовать на еще более долгие сроки. Осаму в своей легкомысленной манере таскала его в душ, подшучивая на тему «душка», и Чуя, привычно искря возмущением, ободрялся достаточно, чтобы искупаться самостоятельно и оградить Осаму от необходимости совершать лишнюю «трогательную деятельность» в интимных местах: во-первых у неё был стыд, а во-вторых у Чуи была гордость. Носись она с ним, как с мелким, и о романтической линии пришлось бы позабыть еще надолго. Осталось бы превозмогание, а именно его в их отношениях совсем не хотелось получить.       Очередные водные процедуры, за время которых служащие успели убраться и поменять постель на чистую, забрав в стирку белье и вещи, как всегда перетекли в досуг: для Чуи — в кровати, для Осаму — в кресле. Мандаринки сегодня они чистили вдвоем, Осаму, как более опытная, ножом, Чуя воевал с легко отходящей кожурой ногтями, неодобрительно посматривая на желтый окрас, который ногтям придала кожура, предпочитая вытаскивать дольки через прореху в кожуре и засовывать в рот не счищая белых шкурок.       Разговор, шедший ни о чем конкретном для постороннего слушателя, прервался, когда Чуя устало протянул Осаму свой недочищенный и недоеденный мандарин. — Это тебе, — монотонно пробормотал мужчина и смежил веки. Осаму хмыкнула, готовая подколоть на тему невероятной щедрости, походя пройдясь по теме старости и немощности — а ведь Чуя аж на пару недель старше неё! — однако стоило ей нормально оторвать болтающуюся кожуру, как взгляд наткнулся на предмет, которого в мандарине просто не должно было быть.       Осаму бросила на Чую долгий взгляд: отметила и неестественную скорость отхождения ко сну, и демонстративно даже не дрогнувшие веки, после чего надела себе на безымянный палец левой руки тонкий золотистый ободок с маленькой розой и россыпью гранатов с одной стороны от цветка. Полюбовавшись украшением, вытянув руку и поиграв пальцами, Осаму вздохнула будто бы себе под нос, припоминая «шпильку» слишком близко подошедшего к смерти Накахары: — Мой мужчина — ебанутый, нашел когда задавать глупые вопросы не вслух, — и добавила еще тише, только для одной пары ушей: — Я согласна.       Она впервые не игнорирует вопрос, который Чуя не задал вслух, но так часто озвучивал прежде, что провести — сколько, несколько недель без него при регулярных встречах? — было даже странно.       Скорость, с которой Чуя проснулся после ее слов, была достойна стать новым рекордом, к которому отрядам пришлось бы стремиться во время тренировок, если бы, конечно, Чуя и правда перед этим спал.       Он оценивающе посмотрел на ее руку с кольцом, вновь занятую пытками цитрусовых, кинул взгляд на ее спокойное лицо, и кивнул каким-то своим мыслям, впрочем, озвучив их уже через минуту: — Отлично, потому что я записал нас на регистрацию через две недели, а через месяц — на свадебную церемонию в храме. Сестрица сказала, что твое свадебное кимоно уже сшито, нужно только примерить и с прической под капюшон что-то решить-       Вздрогнувшая на слове «регистрация», к слову «церемония» Осаму уже сидела с открытым ртом, и не могла найти подходящих слов, описывающих степень ее возмущения такой комбинацией интриг — слишком много стратегических акцентов за один монолог, а учитывая вес, который в каждое свое телодвижение вкладывала Озаки, зная цену даже своему взгляду…       Осаму опять переиграли на её же поле.       Не найдя слов, Осаму не удержалась от примитивного выражения своего состояния: в Чую полетел мандарин, и только упадок сил мог объяснить, почему он не успел уклониться от столь очевидного снаряда, дав врезаться в свой лоб на скорости, достаточной для нокаутирования, будь у манадрина вес, к примеру, как у камня.       Упадок сил и начало новой коварной интриги, потому что Осаму пришлось заглаживать вину поцелуями ноющего места, слегка краснея: «пострадавший» Накахара в качестве компенсации за все шутки про рост на протяжении жизни использовал этот самый рост, чтобы блаженно уткнуться лицом ей прямо в вырез блузки.       Осаму пообещала себе, что отомстить ему за это попозже, а пока что…       У них был целый вечер, чтобы придумать, как сделать любую грядущую месть приятной для обоих. [декабрь 2016 — 26 сентября 2021]