шапито.

Соглашайся быть богатым Соглашайся быть счастливым Оставайся, мальчик, с нами Будешь нашим королём. Когда Соня с трудом выбирается на берег, кофта на ней висит сплошным мокрым комом. Козлов, закуривая чужую сигарету, провожает её флегматичным взглядом, Максим только пожимает плечами. — Софья-то, похоже, не зря молилась. Максим кивает. Соня, пошатываясь, топает куда-то в заросли, к лесу (да тут везде лес, куда ни плюнь, какая разница). Козлов пинает окурок носком ботинка. — И чё теперь будет? — глупо спрашивает Максим. — Откуда я знаю, — Козлов распахивает дверь полицейского бобика, — подвезти? — Давай. И всё это напоминает глухой похмельный сон, из которого всё никак не можешь вынырнуть, Максим примерно так представляет себе жизнь до рождения — бултыхаешься в околоплодных водах, но рано или поздно вылезешь через вагину. Максим размышляет об этом, когда Козлов резко тормозит — перед глазами громада полуразвалившегося монастыря. — А нахера мы сюда приехали? — Увидишь. Козлов ведёт Максима привычно зябкими и тёмными коридорами, напоминает холод возле огромных стеллажей с молоком в супермаркетах. Молоко снова напоминает о детях, Максим старается не думать о том, что в данный момент чувствует себя как абортированный эмбрион. Последнее, что ожидает увидеть Максим в большом зале, это Дениса, сидящего прямо на полу. Рука у него вся испачкана в красном, и Максим чувствует острый запах железа и речной воды. — Ты блять как выбрался вообще? Денис поднимает на него нечитаемый взгляд. — А какая разница? Чистой рукой стирает подтёк крови около верхней губы и в шубу свою кутается, словно в мантию. — Что за цирк ебучий, — Максим садится на деревянную лавку совсем близко к Денису, роняя голову в ладони. — Шапито, — хмыкает Козлов. Из-за угла выплывает тёмная фигура отца Ильи, и в полумраке он кажется совсем эфемерным, бестелесным, будто те святые на фресках. Максим думает, что в этом есть смысл. Отец Илья кисточкой рисует на лбу Дениса крест. — Чё происходит? — шёпотом спрашивает Максим. — Помазание на царство, — таким же шёпотом отвечает Козлов. — Это типа… Денис теперь хозяин? — Типа. Наверное, это уже не должно удивлять. Глаза у Дениса будто стеклянные, и когда он их закрывает, то становится похож на олицетворение чахоточной красоты в интерпретации церкви. Будь Максим художником, он бы писал Иуду с Дениса. Всё кончается так же тихо, как и началось, отец Илья уплывает куда-то в мистическую темноту, пахнущую ладаном, Козлов, судя по отдаляющимся шагам, уже сделал всё, что хотел. Максим в упор разглядывает Дениса. — Дэ-э-энчик, — зовёт его Максим. Денис трагично хлопает ресницами, вздрагивает, будто только проснувшись. — Ты-то хоть в Москву меня отпустишь? — А зачем? Там ты не нужен никому. Максим грустно улыбается. — Зато здесь дохера нужен, да? Денис пожимает плечами, головой прислоняясь к ноге Максима. На джинсе остаётся влажный след. — А как же субординация, начальник и подчинённый, все дела. Ты ж теперь типа бог, — Максим бездумно гладит его по мокрым волосам, как собаку. — Я вообще не знаю, кто я. Может и бог, а может тот, кто убил бога. — Убить бога круче, чем быть богом. Денис ржёт, носом утыкаясь Максиму в колено. Максим тоже ржёт. Он бы, наверное, не удивился, если бы прямо сейчас у Дениса над головой вспыхнул нимб, или прорезались рога. Или всё сразу. За грязным окошком на сиреневом небе висит бледная, как щёки Дениса, луна. Апофеоз мысли. — Пошли домой, — Максим тормошит Дениса за плечо. — Не хочу. И ты не ходи, — Денис заглядывает ему в глаза снизу вверх. — А чё ты мне сделаешь, если уйду? — Не уйдешь. Денис — манипулятор и ебучий бог, сошедший с ума где-то в лесу в Архангельской области, спорить не просто бесполезно, но и опасно для жизни, поэтому Максим не спорит. Они снова идут бесконечными коридорами, полуподвальными галереями, пока не натыкаются на Лизу, бесцельно слоняющуюся в дрожащем свете свечей. — Мы это, тут побудем, ты не против? — Максим неопределенно тычет пальцем в воздух. — Да мне без разницы, только спать не мешайте. Денис валится на кучу одеял, скомканных в углу, ресницы облизывают чёрной тенью впалые щёки. — Ложись, — он немного отодвигается к стене, освобождая Максиму место. Максим аккуратно ложится рядом, едва соприкасаясь с Денисом ногами. Денис достаёт из какого-то кармана сигарету, кончик её начинает тлеть сам собой. Денис затягивается. — Я вот думаю, а вдруг я реально сдох, а? — Денис таращится в потрескавшуюся штукатурку потолка, передавая Максиму сигарету. — Когда именно? — Да хуй его знает. Может тогда, когда машину утопил, может, когда в нас фура влетела. А может я вообще ещё в Москве сдох, потому что метастазы в мозг пошли, — Денис криво улыбается, — хуёво выходит. Максим зажимает сигарету в зубах, когда Денис разворачивается лицом к нему и смотрит в глаза. Он медленно моргает, в другом углу комнаты гаснут свечи. Максиму кажется, что в темноте чужие глаза горят, словно чёрные угольки в печи у бабы Нюры. — Подвинься, — слышит Максим откуда-то сбоку голосом Лизы. — Ты чё? — он поворачивает голову настолько, насколько это возможно, но всё, что может разглядеть — трещины на потолке в рассеянном лунном свете. — Я замерзла. Максим подвигается прямо в цепкий кокон объятий Дениса, по ощущениям похожий на удушье. Сзади прижимается Лиза, от которой веет кладбищенским морозом, а у Дениса ладони ледяные. — Блять, какие вы холодные, боже, — Максим пытается лицом зарыться в синтетическую мягкость искусственной шерсти — Конечно холодные, дебил, — Лиза перетягивает часть шубы на себя, — мы ж тут мёртвые все. Просыпается Максим от холода, намертво прилипшего к лицу. Сразу же вспоминается вчерашний день: увольнение с работы, полуподвальный бар, несколько стаканов «белого русского» в качестве успокоения, какая-то девчонка с серьёзными голубыми глазами (видимо, прототип Аришки), и этот тупой пьяный сон. — Мне та-а-акая хуета приснилась, — натягивает пушистое одеяло до подбородка — Мне тоже, — доносится сбоку. Максим открывает глаза, по позвоночнику пробегает холодок. Денис смотрит на него с проницательной, почти отцовской полуулыбкой. — Блять. Максиму остаётся только преклонить колени перед своим новым богом.