I

      «Норд Кинг» величественно рассекает грязно–бурые воды, причаливая к берегам Буэнос–Айреса. Солнце, словно запоздалый зритель, пробивается сквозь плотные облака, окрашивая портовый пейзаж в тревожные оттенки ржавчины и охры. На корабле, среди ящиков с аргентинским вином и горами упакованного кофе, находился и более ценный груз. Десятки людей — сломленных, измученных, но все ещё живых. Бывшие офицеры СС, учёные, промышленники — те, кто мечтал построить новый мировой порядок, а ныне смог избежать «правосудия» союзников спустя три года после войны. Каждый из них привёз на себе клеймо прошлого и считал, что заслуживает нового шанса. Они прятались, меняли имена и внешность, но суть оставалась единой.       Йозеф Менгеле потратил годы, чтобы выстроить план вынужденного побега. Но в конечном итоге произошёл он крайне спонтанно. Ему до боли не хотелось расставаться с Германией, но рухнувший в одночасье Рейх похоронил под своими обломками его мечты и надежды. Красная Армия тогда наступала, союзники бомбили без разбора. Не существует больше их страны в том виде, что они создали непосильным трудом. Скрываясь в лесах Баварии, Менгеле испытал настоящий ужас. Он, чего теперь скрывать, волновался за собственную жизнь и, вершивший судьбы тысяч, сам зависел от случайности. Период скитаний навсегда изменил его, выточив новый, более расчётливый и параноидальный характер.       Менгеле пробирался через разбомблённые города и разрушенные деревни, питаясь лишь страхом. Ему помогали остатки национал–социалистической сети, те, кто не хотел, чтобы столь ценный кадр медицинской науки пропал даром. Они снабдили его деньгами и фальшивыми документами на имя Гельмута Грегора и помогли добраться до Генуи, где он сумел сесть на судно, следующее в Южную Америку.       На палубе, среди других размытых его сознанием лиц, он оставался незамеченным. Его острый ум неустанно анализировал ситуацию, выискивая потенциальные угрозы и возможности. Йозеф знал, что за ним охотятся. И ему нужно быть хитрее, умнее и беспощаднее, чем преследователи.       Сходни опускаются, и в порту начинается хаос. Рабочие, полицейские, мимо которых он умело проскользнул, торговцы пряностями — все кажутся мужчине предателями. Деньги и влияние открывают многие двери, но никогда нельзя быть уверенным до конца. Удача — штука гадкая и непостоянная.       Менгеле спускается на берег, ступая на землю, которая, как он надеется, станет для него новым домом совсем ненадолго. Здесь, в далёкой Аргентине, он должен встретиться с нужными людьми, обеспечить безопасность своим коллегам, помочь им и самому себе обосноваться, а так же сохранить тайны, похороненные вместе с Рейхом. Но Йозеф осознаёт, что союзники не успокоятся, пока не достанут каждого из них. И он готов к этой игре. Отныне Менгеле — волк, загнанный в угол, и он будет сражаться за жизнь и свою веру до последнего вздоха.       Аргентина, в отличие от других предложенных стран, представлялась ему почти что идеальным убежищем. Далёкая, громадная и с мощной германской диаспорой. Здесь он сможет продолжать свои исследования под иным именем, но все же двигаться к великой цели — созданию сверхчеловека.       Он тщательно продумал каждый шаг. Легенда Гельмута Грегора — скромного учителя, ищущего лучшей жизни, являлась прочной и убедительной. Поддельные документы выглядели безупречно, а деньги, бережно спрятанные им под подкладкой пиджака, должны обеспечить ему комфортное существование на первое время. Но Йозеф понимал, что этого недостаточно. И лишние траты сейчас ни к чему. Ему нужны поддержка и возможность творить. Но в самом начале пути на чужой земле он на подобное не рассчитывал. Стоило бы поскорее отыскать доверенное лицо, а потом решить, что же предпринять далее. Его грандиозные планы в миг могли пойти в разрез со жгучей реальностью.       Погрузившись в людской водоворот аргентинского порта, Менгеле ярко ощущал себя рыбой, выпущенной в новую, незнакомую реку. Он заранее изучил карту города и маршруты движения транспорта. Ему предстояло добраться до скромной квартиры, расположенной в трущобах Ла–Бока. Помедлив, покуда схлынет волна новоприбывших пассажиров, он заметил её. Не нарочно, конечно же. Фройляйн, сама того не ожидая, столкнулась с ним плечом к плечу. Хрупкая фигурка в потёртом платье, с густыми светлыми волосами, заплетёнными в косу. И большие глаза–васильки, полные растерянности и какой–то наивной надежды. На один лишь миг в сознании Менгеле промелькнула мысль о том, что она, должно быть, из Германии. По крайней мере, он того страстно желал.       — Йоханнес? — её ясные глаза расширились, и она замерла, поражённая на месте. — Это правда ты? Я так ждала тебя, молилась...       И тут Менгеле пробило точно бы током. Фройляйн говорила на ломаном испанском, отчётливо был слышен берлинский акцент. Он его ни с чем не перепутает. Однако Йозеф собрался, подавив вспыхнувший было восторг. Преждевременная радость — худший советник в его положении. Только вот отбросить возможность заговорить на родном языке он уже не смог.       — Вы ошиблись, фройляйн, — заговорщически тихо произнёс он по–немецки.       Её взгляд, полный надежды и смятения, не отпускал. По всей видимости, фройляйн потеряла в той войне кого–то крайне близкого, а ныне и себя, ежели оказалась в этой Богом забытой стране. Не согласилась с тем, в какой фарс пытались превратить их общую Родину. Менгеле оглянулся по сторонам. Вокруг не переставала бурлить жизнь: крики торговцев, смех детей, ругань пьяниц. Никто не обращал на них внимания. Но бдительности он потерять не смел.       Она, будто не слыша его слов, шагнула ещё ближе, осторожно протягивая к нему тонкую руку.       — Я узнаю твои глаза, — голос фройляйн дрожал, но в нём звучала поистине непоколебимая уверенность, такое неистовое узнавание, что сердце Йозефа болезненно сжалось. Она ещё не свыклась с тем, что тот самый Йоханнес, очевидно, погиб. Её холодная ладошка слегка погладила Менгеле по шершавой щеке, но это мгновение длилось не долго — фройляйн вдруг дёрнулась, как от удара, и тут же опустила руку. Её жест — столь неожиданный, но не лишённый нежности — точно бы скрутил в узел внутренности беглого врача. В её бескрайних голубых глазах погас свет надежды, разбившись о тусклое настоящее. Принеся извинения, её силуэт поспешил раствориться в толпе. Что–то в этой фройляйн зашевелило в душе Менгеле. Не только настоящая арийская красота, хотя она, несомненно, сыграла не последнюю роль. Скорее, в её образе он уловил отблеск той же загнанности и неустанной борьбы, что терзали и его самого. Незнакомка оставила после себя шлейф смятения и неподдельного интереса.       Менгеле, взглянув на наручные часы, здраво рассудил, что если их столкновение — подарок свыше, то они непременно встретятся вновь. Но в эту минуту ему предстояло покинуть порт. ***       Йоханнес Ланге погиб в начале апреля 1945 года. Штурмбаннфюрер из первой танковой дивизии СС, сражавшийся на Восточном фронте и, чудом уцелевший, героически оборонял Вену. Извещение о смерти фрау его души получила спустя две недели.       «Погиб во имя Рейха... И небеса его оплакивают. Коротка была его жизнь, и он больше никогда к нам не вернётся.»       Гертруда Ланге берегла похоронную карточку подобно настоящему сокровищу. Она покоилась в маленькой, обитой бархатом шкатулке, вместе с другими реликвиями: фотографией со дня их свадьбы в Берлине, письмами с фронта, отдающие табаком и порохом, и железным крестом II степени, что он получил за битву под Курском.       Война закончилась, оставив после себя лишь руины и нестерпимую горечь. Их страна, за которую так страстно сражался Йоханнес, превратилась в прах. Вместе с ней рухнула и жизнь фрау Ланге. Гертруда пребывала совсем одна в разбомблённом городе, окружённая воспоминаниями и призраками прошлого. Примириться с произошедшим, как и поверить в то, что её милого Йоханнеса нет в живых — Гертруда уже не сумела. Вечера фрау проводила, сидя в кресле–качалке у камина, в котором почти никогда не горел огонь. Она, смахивая солёные слёзы, перечитывала письма Йоханнеса, вслушиваясь в его голос из строчек, написанных угловатым почерком. Фотография мужа в парадной форме неизменно занимала видное место на каминной полке, будто он вот–вот вернётся и произнесёт: «Герти, я дома».       Проходили недели, месяцы. Руины разбирали, улицы отстраивались, жизнь, казалось, налаживалась. Но в сердце Гертруды зияла пустота, которую ничто не смогло заполнить. Она избегала людей и сторонилась новостей. Мир изменился, а она застряла в 1945 году, в том страшном апреле, когда получила извещение. Её до тошноты злило, что союзники сотворили с некогда великим Рейхом. Имя их фюрера и партия ныне под запретом. Гертруда с презрением относилась ко всем этим попыткам «демократизации» — то есть навязывания того, что германскому народу вовсе неинтересно. В её сознании это слыло предательством идеалов, за которые боролся не только Йоханнес, но и миллионы других воинов Германии. Ужаснее всего могло стать лишь забвение памяти о солдатах, о фюрере. Но она помнила и будет чтить их до конца своих дней. Это была её личная война против «победителей» и беспощадности времени. Спустя полгода после падения Германии, фрау Ланге начала посещать собрания немногочисленных, оставшихся в живых соратников — жёны погибших, старики, да и совсем юные последователи фюрера. В тёмных, пропахших плесенью подвалах, они шёпотом вспоминали прошлое, клялись в верности Адольфу Гитлеру и рассуждали о возрождении Рейха. И пусть мир вокруг менялся, Гертруда Ланге осталась верна своим идеалам, живущая в тени великой, но навсегда утраченной мечты.       В конце 1946 года фрау Ланге перебралась в Вену с помощью сына влиятельного национал–социалиста. Суд заключил его отца на пять лет. Это представление, устроенное в Нюрнберге, в большинстве своём явилось демонстративным правосудием. Солдат сажали за решётку за тактику ведения войны, иными словами за то, что они вообще воевали. Почему же из союзников никто не понёс наказания? К примеру, за ковровую бомбардировку славного города Дрезден. Проклятые янки, что отсиживались за океаном, вдруг стали вершителями судеб европейского мира. Но над Рейхстагом тогда, в мае сорок пятого, развевался далеко не их флаг. Ненависть к американцам и их прихвостням кусала сильнее, чем желание взять реванш у красных.       Маленький домик на окраине столицы Австрии стал пристанищем фрау Ланге на ещё один год, полный душевных стенаний. По соседству с нею жил немолодой мужчина — Карл Штайн — австрийский партайгеноссе. Он изредка заглядывал к фрау Ланге. Герр Штайн приносил с собой потухший взгляд и папиросу в зубах, и казался для Гертруды ходячим напоминанием о рухнувших надеждах. Они почти не разговаривали, но в их молчании читалось понимание, общая боль и отвращение к союзникам. Фрау Ланге никогда не расспрашивала его о том времени. Их объединяла не дружба, а тяжёлая ноша.       Гертруде думалось, что в городе, где героем пал её дорогой Йоханнес, рана в сердце начнёт затягиваться. Но вместо этого настоящее давило неподъёмной глыбой льда, а сама столица эхом напоминала об улыбке мужа. Вена не исцеляла — лишь усиливала боль, превращая её в ноющую тоску. В стенах скромного жилища каждый день был похож на предыдущий — серое полотно, сотканное из одиночества и воспоминаний. Год тянулся мучительно долго, словно время нарочно замедляло свой ход. Йоханнес приходил во снах холодными ночами, оттого просыпаться по утрам стало невыносимым. Фрау Ланге пыталась отыскать утешение в мелочах: в чашечке крепкого кофе, в тихом шелесте осенних листьев за окном, в редких письмах от дальней родственницы из Потсдама. Но даже эти крохи радости не могли вернуть её в настоящую жизнь.       Решение о вынужденном отъезде приходило медленно, подобно плоду, которому нужно созреть, чтобы упасть. Южная Америка не являлась попыткой утратить былое прошлое, лишь болезненной надеждой на временный покой. Гертруда осознавала, что иначе она обречёт себя на вечные муки.       Она должна покинуть Вену. Но обязательно вернётся домой. Как только станет чуточку легче. ***       Кафе «Тортони», открытое французским эмигрантом ещё в девятнадцатом веке — первое место, о котором узнала Гертруда Ланге ещё до прибытия в Буэнос–Айрес. И обещала себе, что непременно посетит сие заведение, напичканное атмосферой вычурной изысканности. Там, по слухам, собиралась не только богемная публика, но и бежавшие национал–социалисты, не утратившие вкус к жизни по европейским стандартам. Однако же в первое время ей не хотелось раскрывать того, что она немка, пусть то место и было, вероятно, единственным, где звучали настоящие имена бывших членов НСДАП. Но, как ей казалось, бывших в данном случае быть не должно. Выучив с десяток стандартных фраз на испанском языке, Гертруда была уверена, что сможет сойти, к примеру, за чешского туриста, но акцент выдавал её с головой. Ступая на пригретую солнцем аргентинскую землю, фрау Ланге не покидали мысли о Германии. Но вот она здесь — в убежище тех, кто не предал своей веры, лишь отчаянно желал выжить. Погибнуть на поле боя во имя Рейха — великая честь, но потерять уцелевших и помнящих — трагедия куда более неподъёмная. Однако Гертруда всё отчаяннее жалела, что не исчезла тогда, в сорок пятом, вместе с Йоханнесом. Вместе с Берлином. Потому что в этом новом мире — она оказалась не в состоянии найти своего места, сколь бы ни пыталась.       Поспешив покинуть шумный порт, фрау Ланге столкнулась плечиком, укрытым тканью платья, с мужчиной средних лет. Она искренне хотела попросить прощения за столь неловкий казус. Лихорадочно перебирала испанские фразы, но, встретившись с ним взглядами, застыла на месте. Её сердце зашлось в неистовом ритме, мешая сделать вздох, когда в его образе она узнала своего мужа... Зелёные глаза с медным отблеском, еле заметная родинка над правой бровью, овал лица, тёмные волосы...       Йоханнес, её милый Йоханнес жив? Или же она окончательно сошла с ума?       Стало вдруг раздирающе больно. Но в голосе незнакомца Гертруда безошибочно распознала так хорошо знакомый ей акцент. Точно бы в самом чёрном мороке, одержимая собственной волей, её прохладная ладонь потянулась к его скуле. Одно лишь движение — трепетное, как крыло испуганной бабочки. И в этот краткий, мучительный миг Гертруда осознала всю глубину своей ошибки. Ошеломляющее падение последней надежды — нет, это не Йоханнес. Её муж мёртв окончательно и безвозвратно. И она мертва. Оболочка тела жива, дышит и передвигается, но душа её, подобно пеплу, развеяна над руинами Берлина.       Она одёрнула руку резче, чем следовало бы. Всё–таки прошептала извинения на немецком языке. Слова мужчины, какими бы они ни были, пролетели мимо неё, не оставив и следа. Гертруда отвернулась и побрела прочь от этой жестокой игры собственной памяти. Незнакомец её не окликнул.       Гертруда Ланге скоропостижно превращалась в бесплотную тень, обречённую скитаться по чужим улицам, преследуемая призраками прошлого. Настоящий покой ей не найти ни в Буэнос–Айресе, ни в каком–либо другом уголке мира. ***       В три часа по полудню, когда солнце плавило буэнос–айресскую землю, и воздух загустел от зноя, Йозеф Менгеле остановился у двери заведения, хорошо известного в кругах бежавших партайгеноссе. Менгеле, с его аристократической внешностью и безупречным костюмом тёмно–синего цвета, что смотрелся довольно инородно на фоне колорита местных, брюзгливо поморщился. В кафе «Тортони», то есть в месте сбора потерянных душ, его уже ожидали. Поправив тёмные очки в тонкой роговой оправе и, будто переступая через невидимый барьер, он сделал шаг в неизвестность. Внутри царил полумрак, пропитанный запахом сигар, дорогого алкоголя и бергамота. Тяжёлые портьеры приглушали звуки внешнего мира, а роскошный интерьер в пастельных тонах создавал ностальгическую европейскую атмосферу. За округлыми столами восседали мрачные фигуры мужчин и женщин, чьи лица сохранили следы прошлых потрясений. В их взглядах, тот час обращённых к вошедшему, застыло невысказанное: тоска по поверженным идеалам, страх разоблачения за стенами «Тортони» и неумолимая жажда мести. Он поприветствовал учтиво встретившего его у двери сухощавого человека с проседью в волосах и шрамом, рассекающим щеку. Тот, представившийся герром Отто, без лишних слов проводил его к дальнему столику.       Приблизившись, Менгеле заметил, что один из мужчин с густой русой шевелюрой и глубокими морщинами, прорезавшими его лицо, отделился от группы и сделал шаг навстречу. В его серых глазах, из–под нависших бровей, сверкнул острый изучающий огонек.       — Доктор Менгеле, полагаю? — тихо уточнил мужчина.       Менгеле слегка кивнул. Он не любил тратить слова впустую.       — Присаживайтесь, — он указал на свободный стул, его жест был исполнен достоинства и сдержанной силы. — Наконец и вы с нами.       — Полно, герр Эйхман, — и всё же Йозеф скрыл удовлетворённую улыбку о воссоединении с близкими ему по духу людьми. Он окинул цепким взглядом остальных присутствующих: оберштурмбаннфюрер Герберт Кульман, юрист Герхард Бон и пилот Ганс–Ульрих Рудель. Небезызвестная компания в высших национал–социалистических кругах. Герр Кульман, извечно нервный и на грани срыва, барабанил пальцами по гладкой столешнице. Герр Бон, напротив, сохранял невозмутимость юриста, привыкшего скрывать истинные чувства за непроницаемой маской профессионализма. А герр Рудель, не растерявший прежнюю выправку и некое безумие в глазах, казался готовым в любой момент взмыть в небо.       — Итак, господа, — произнёс Адольф Эйхман, его голос, как хрипящий граммофон, нарушил неловкое молчание. — Мы не будем предаваться воспоминаниям о славных днях. Германия проиграла войну, это, к огромному сожалению, неоспоримый факт. Но наша борьба не окончена, — он сделал небольшую паузу, закурив. В его взгляде ярко читалась сталь, закалённая годами служения идее. — У нас есть ресурсы, связи и, самое немаловажное, воля. На карту поставлено нечто большее, чем просто политическое влияние. Мы сохраним наследие и заложим фундамент для будущего. Во имя Германии и фюрера.       Менгеле чуть склонил голову, изображая заинтересованность в довольно высокопарных вещах. На данный момент Йозефа интересовало нечто другое.       — Доктор Менгеле, — Эйхман обратился непосредственно к нему, — ваша репутация предшествует вам. Ваши знания и опыт будут неоценимы в деле.       Менгеле хотел уже вставить своё ёмкое и решающее слово, когда как среди остальных столиков люди вдруг резко зашевелились, а затем раздался излишне эмоциональный крик официантки. Члены НСДАП заинтересованно вытянули шеи, стремясь разглядеть причину столь внезапного переполоха.       В центре внимания оказалась худенькая фигура в скромном платье. Менгеле узнал её мгновенно. И как же он не заметил её ранее? Та самая немка с бездонными глазами, с которой он столкнулся в порту, чья испуганная красота кольнула его своей необычностью. В эту минуту она была бледной и неподвижной, а вокруг неё воцарился хаос, раздражающий своей бессмысленностью. Официантка, в панике прижимавшая руки к груди, что–то беззвучно лепетала, но её быстро увели в сторону. Йозеф, повинуясь неясному душевному порыву, направился к распростёртой на полу фрау. Растолкав зевак, он опустился на одно колено, осторожно взяв её за руку. Пульс — слабый, дыхание — поверхностное. Явных признаков травм не наблюдается. Рядом с нею выпал скомканный платок, вышитый простым цветочным узором.       Герр Рудель не выдержал одним из первых:       — Она немка?       — Да, — отозвался герр Эйхман. — Прибыла совсем недавно. Вдова штурмбаннфюрера Ланге. По всей видимости, герр Менгеле интересовался у меня именно ею.       — От чего же?       — Почём мне знать, я не вдавался в подробности, — пожал плечами Адольф Эйхман, поднимаясь со своего места. За ним неторопливо последовали остальные.       Менгеле склонился чуть ближе к лицу фрау, приподнимая подбородок. Его обоняния тут же коснулся слабый, едва различимый запах горького миндаля.       — Цианистый калий, — прошептал он скорее самому себе, нежели окружающим.       Толпа ахнула, затаив дыхание. Герр Эйхман, скрестив руки на груди, вперил в Менгеле вопрошающий взгляд.       — Вы уверены, доктор?       Йозеф торопливо кивнул, нахмурившись.       — Доза небольшая, но достаточная, чтобы вызвать обморок и, возможно, смерть, если не будет оказана своевременная помощь.       Герр Эйхман побледнел. Накаляющаяся обстановка могла значить только одно — здесь больше небезопасно. Кем бы ни был враг, он приблизился к ним вплотную. И начал свои грязные дела с рыбы помельче. Адольф Эйхман наводил справки на фрау Ланге. Её супруг довольно быстро взлетел по карьерной лестнице. Сражался храбро, награждён Железным крестом... Герра Ланге в живых уже нет и ещё мертвее его не сделаешь, кому смогла помешать ничем не примечательная фрау? Конечно, она так же являлась членом НСДАП. Но женщин даже в Германии оставили в покое. Отчего бежала фрау Ланге — оставалось загадкой. Если только покушение на неё — не личная месть...       — На кону жизнь фрау Ланге. Здесь неподходящая обстановка. Полагаю, вы не будете возражать, если я возьму на себя эту обязанность, герр Эйхман?       В голосе Йозефа прозвучала уверенность, не терпящая возражений. Адольф Эйхман на секунду замялся, но затем согласно кивнул.       Герр Рудель сделал шаг вперёд, а затем вкрадчиво произнёс:       — В моём доме есть всё необходимое. Направляемся туда как можно скорее. Здесь недалеко.       Волна обеспокоенного шёпота прошлась среди присутствующих. Каждый понимал возможные последствия произошедшего. Не дожидаясь дальнейших указаний, Менгеле поднял фрау Ланге на руки. Её тело было на удивление лёгким, почти невесомым. Он на мгновение ощутил некоторый трепет, прикоснувшись к её прохладной коже.       — Очевидно, нам следует откланяться, — обратился Ганс–Ульрих Рудель к оставшимся членам НСДАП. — Я свяжусь с вами позже.       С этими словами они направились к выходу из кафе, не обращая внимания на любопытные взгляды. На улице их ждал личный автомобиль герра Руделя. Аккуратно уложив фройляйн Ланге на заднее сиденье, Менгеле опустился рядом так, чтобы её светловолосая голова покоилась на его коленях. Герр Рудель отдал приказ шофёру, и Мерседес, чуть скрипнув, сорвался с места.       В салоне автомобиля повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора. Всю дорогу Менгеле не сводил глаз с фрау Ланге. Под тонкой кожей век едва заметно дрожали ресницы. Бледность, залёгшая на лице, представляла фрау ещё более хрупкой и беззащитной. Он ощущал странное тревожное покалывание, которого давно не испытывал. В его руках побывали тысячи жизней, он слыл безжалостным наблюдателем, а не участником. Но сейчас что–то изменилось. Он чувствовал, как под пальцами бьётся её слабый пульс на виске. При этом Менгеле невольно задавался вопросом, отчего жизнь фрау Ланге оказалась под угрозой. Судя по отрывочным сведениям, которые Йозеф успел добыть у герра Эйхмана, она не занимала никакого важного поста, не участвовала в секретных операциях. Вдова героя Рейха — определённо, но этого недостаточно, чтобы привлечь внимание настоящего врага. Если, конечно, это действительно враг, а не банальная личная месть её мужу через оставшихся в живых близких. Но за какие заслуги? Извне или среди своих? Это только предстояло выяснить.       Герр Рудель молча смотрел в окно, наблюдая за тем, как проплывают мимо обшарпанные фасады домов. Ему вдруг вспомнился Берлин, что умирал медленно и мучительно, разлагаясь на глазах. Война оставила на всех неизгладимый след, но куда более страшный — неопределённость — разъедал выживших изнутри.       Автомобиль резко вильнул, сворачивая в узкий переулок меж домами. Шофёр, следуя по ухабистой дороге, так кстати решил сократить путь. Через несколько минут их взору открылся особняк герра Руделя, обнесённый высоким забором. Мерседес въехал на территорию, оставив за собой шуршащий след на гравийной дорожке. У ворот их встретила служанка — пожилая женщина с усталым, но довольно приветливым лицом. Она была немногословна и исполнительна, привыкла не задавать вопросов, отчётливо понимая, на кого работает.       — Приготовьте комнату и мой саквояж для особых случаев, — скомандовал Ганс–Ульрих, покидая автомобиль. Служанка тот час испарилась. Герр Рудель помог доктору Менгеле, что нёс на руках пострадавшую фрау Ланге. От внимательного взгляда бывшего пилота не укрылось то, сколь нервными, но бережными были движения Йозефа.       В просторном холле царил полумрак. Тяжёлые бархатные шторы плотно закрывали окна, а светлые стены украшали портреты предков герра Руделя, привезённые из Рейха — суровые лица в парадных мундирах смотрели прямо, словно наблюдая за происходящим.       Поднявшись по винтовой лестнице на второй этаж, они оказались в небольшой гостевой комнате. Менгеле уложил фрау Ланге на белоснежные простыни. Она оставалась неподвижной, подобно каменной статуе. Драгоценное время утекало, и Йозеф, бегло осмотрев содержимое саквояжа, принялся за работу. Обычно он жизни отбирал, но теперь... ему предстояло прибегнуть к спасению. Менгеле впервые почувствовал нечто инородное в своей душе. Оно неприятно шевелилось, намереваясь подняться из неведомых ему глубин. Что–то не во имя науки и Рейха, а куда более личное. Пора признать — побег и годы скитаний надломили в нём тот стержень, что он выстраивал долгие годы. Тогда ведь казалось, что человеческие чувства ему чужды, и даже с проклятой Ирэн он старался держать лицо, но ныне... Что у него вообще осталось?       Ганс–Ульрих наблюдал за Менгеле, прислонившись к дверному косяку. На его лице читалось плохо скрываемое беспокойство.       — Позаботьтесь о ней, доктор Менгеле, — не выдержал он, намереваясь спуститься в свой кабинет. — Я должен сделать звонок.       Йозеф ничего не ответил, когда за герром Руделем захлопнулась дверь.       Жизнь ни в чём неповинной фрау Ланге теперь в его руках. И, Господь, как же она очаровательна... ***       Гертруда Ланге давно привыкла терять дорогих ей людей. Вернувшись в Германию весной семьдесят девятого года, она не узнавала более ни саму себя, ни свою Родину. Ни дома, ни родных, ни веры — всё осталось погребённым под обломками Берлина в том роковом мае.       Её хотели убить, а после она неоднократно пыталась уйти из жизни самостоятельно — каждая попытка — заканчивалась провалом. Она считала, что слаба, потому что не сумела найти смысла существовать дальше. Она считала, что своей погибелью предаст память о Йоханнесе, фюрере и Рейхе, но силы бороться иссякли. Отголоски жизни в ней поддерживал лишь тот, что до того их только отнимал — доктор Йозеф Менгеле, ставший для неё одновременно спасением и проклятием. Была ли их встреча в аргентинском порту случайностью или благословением свыше — она не знала, но десятки лет после, проведённые рядом с ним, фрау Ланге вспоминала всё же с трепетом. То была не любовь, лишь болезненная привязанность к былому и образу погибшего мужа, что она не прекращала видеть в Менгеле. Чувствовала ли она себя виноватой, когда не смогла ответить на его искренность? Ни капли, и он знал об этом. Но оба выбирали быть друг с другом, потому что так было легче держаться на плаву, когда прошлое не желало отпускать их из своих когтистых лап.       Она ласково звала его ангелом жизни, и в этом прозвище, как в старом осколке зеркала, отражалась её иссушенная оболочка.       Аргентина навсегда осталась для них чужой и враждебной. Не было в её пейзаже ни тени от германских лесов, ни запаха родной земли.       Йозеф часто глядел на неё с такой тоской, что у Гертруды сжималось упрямое сердце. Он отыскал в ней не просто женщину, а символ утраченного мира, воплощение его несбывшихся надежд. Он отчаянно желал, чтобы она полюбила его по–настоящему, и своими чувствами искупила его грехи. Но Гертруда не способна любить. Её сердце замёрзло в сорок пятом, и ничто уже не оказалось в состоянии растопить этот лёд. Она никогда не врала Менгеле, но всё же покинуть его не сумела. Дарила ему утешение и понимание — как могла.       Когда Йозеф ушёл из жизни, по щекам фрау Ланге текли искренние слёзы горечи и утраты. Снова и снова нестерпимая боль терзала искалеченную душу. Покинутая своим ангелом, Гертруда померкла уже окончательно. В квартире, где они делили воспоминания, теперь осталось лишь эхо его шагов. Она проводила Менгеле в последний путь под палящим солнцем, укрыв могилу простым деревянным крестом, на котором дрожащей рукой вывела его имя, шепча слова из старых песен, тех, что он так любил слушать по вечерам.       Вскоре после похорон, Гертруда обнаружила на его столе письмо. Написанное ровным, чётким почерком, оно было адресовано ей. В нём не было ни признаний в любви, ни просьб о прощении. Лишь несколько строк, выведенных с лаконичной германской точностью:       «Милая Герти,       Я ухожу, зная, что ты выживешь. Ты сильнее, чем думаешь. Не цепляйся более за прошлое, отпусти его. Иди своим путём, даже если он будет далёк от того, о котором мы мечтали.       Навсегда твой Йозеф.»       Фрау Ланге забрала письмо вместе со своими немногочисленными вещами в Германию. Гертруда понимала, что на Родине её ждёт лишь небытие.       Она брела по знакомой берлинской улочке, пока не упала на землю, обессиленная и измученная. В последний раз взглянула на небо, и в его бескрайней синеве увидела лицо Йоханнеса, улыбающегося и зовущего к себе. И в тот момент, впервые за прошедшие годы, на её лице появилась улыбка облегчения и покоя. Гертруда Ланге закрыла глаза и отпустила свою душу на волю, в объятия смерти, которая наконец пришла к ней, как долгожданное избавление из бесконечного лабиринта воспоминаний.