Руна 1, о том, как Йоукахайнен мастерил огненный лук на погибель Вяйнямейнену

Юный парень Йоукахайнен, лапландец худощавый, злобу давнюю лелеял, гнев вынашивал и завись, обиду хранил в сердце, словно лед в корнях подмёрзших, вспоминал он день тот всякий раз, как от дел праведных отвлекался. Был тот день, когда солнце катилось низко, а сосны на склонах пели славу героям, будто по нотам. Явился Йоукахайнен на Турнир рунопевцев с новым эпосом от скальдов из Falchion, что четыре года писалась и переписывалась и достигла, наконец, идеального совершенства. Вызвал он старого, мудрого Вяйнямейнена на сраженье слов и мыслей, сейчас покажет свое поэтическое мастерство! Но напрасно ждал он Вяйне — не пришёл вековечный песнопевец, опоздал он на поединок, будь то лень, забывчивость, или настойки Хозяина Похьолы перепил, да только ждали его, ждали, да так и не явился Вяйнямейнен. И так хотел Йоукахайнен доказать, так жаждал славы несказанной, что затаил он обиду страшную. Судьи хмуро поглядели, молвили: — Поединка не случилось, не явился твой соперник, доказательств нет, что ты — лучший. И тогда душа его, юная, трепетная и гордая, сжалась в узел гнева черного, словно воронье гнездо в сосне. Клял он Вяйнямейнена, называл пьяницей, бездельником и болтуном, и поклялся показать ему, что значит опозорить Йоукахайнена. Начал Йоукахайнен лук себе строгать, огненный, могучий лук, чтобы не словом, стрелой метать, не рифмой, тетивой спорить. И мастерил он этот лук ровно тридцать лет и три года, в хижине, что сам построил, с окнами строго на северо-запад, чтобы свет ложился под углом в двадцать один градус ровно, ибо только при таком освещении видна истинная кривизна древесины. Срубил сосну особую, той породы, что растёт на склоне над озером Савиярви, а корень уходит в реку, простукивал древесину, объем ствола замерял. Срубил сосну Йоукахайнен на седьмой день растущей луны, в час, когда барометр стоял ровно на 761.5 мм ртутного столба, а относительная влажность воздуха была 38.2 процента. Каждую доску простукивал Йоукахайнен деревянным молоточком, слушал, где глухо, где звонко, записывал в таблицу, выводил резонансную формулу, сравнивал с эталоном. Эталон тот был сделан из пня, найденного в Похьоле, но в процессе он оказался недостаточно эталонным, и Йоукахайнену пришлось действовать наугад. Сначала всё шло отлично, пока первый лук не рассохся прямо в руке на двадцать четвёртый день, ибо в мастерской внезапно поднялась температура на полградуса выше допустимой. Второй — лопнул при тесте на натяжение, ибо Йоукахайнен забыл снять кольцо с правой руки и сдвинул баланс центровки. Третий он выкинул сам, потому что древесина оказалась «не той на вкус», потому что он пробовал на зуб каждую заготовку, а эта скрипела. Он стучал по ним молоточком, взвешивал, простукивал, водил пальцем по дуге — и если лук не пел, как нужно, если не звучал, как кантеле, он кидал его в огонь, проклиная сквозь зубы метрическую систему. Когда же десятый удался, он его нечаянно сжёг его сам, пытаясь оплавить торчащие концы тетивы. На удачный экземпляр потратил Йоукахайнен тридцать два месяца, девяносто три дня, восемь часов и тридцать одну минуту чистого труда, не считая слёз, ругани, голодовок и шести приступов риторической ярости. У лося Хийси вырвал жилы, нить льняную взял у Лемпо, всё сплёл в одну нить чёрную, но сперва протестировал, сделал сто двадцать семь пробных, все порвались, а сто двадцать восьмая — вышла. И вот — готов лук, натянута тетива, острые стрелы сложены в колчан, ядовиты, страшны, сделан расчет поправки на ветер, отмечено место с учетом угла падения солнечного света и дыхания самого Йоукахайнена. Забрался Йоукахайнен в свое укрытие, притаился, и стал ждать. Ждал он Вяйне и утром — хотя тот, скорее всего, отсыпался с похмелья. Ждал и вечером — хотя тот в этом время бухал с Ильмариненом. И даже днем ждал, просто на всякий случай, но Вяйнямейнен, ценивший сиесту, не появился даже в полдень. Ждал Йоукахайнен зимой, когда мороз поднимался к бровям, ждал и летом, когда лак едва не сполз от жары, ждал осенью, ждал весной, чтобы ни одна минута в сутках не осталась непросиженной. Спал он редко и только с луком под боком, а стрелы под голову подкладывал вместо подушки. Йоукахайнен ставил у калитки чашу пива — если исчезнет, значит, Вяйнямейнен был тут. Она исчезала, но это был сам Йоукахайнен, утомленный долгим ожиданием. На закате того дня, когда Йоукахайнен наконец не вышел на крыльцо, впервые за триста сорок семь дней, когда он перестал смотреть на горизонт с выражением ледяной мести, когда снял со спины лук и повесил его на стену рядом с сушёной щукой и кантеле, именно в тот день на опушке раздался топот. По дороге через холмы и замёрзшие овраги ехал себе неспешно старый Вяйнямейнен, вековечный песнопевец, с волосами, свалившимися в клочья, добрый, как пиво с похмелья, и пьяный уже с вечера прошлого дня. — По-моему, это его дом, — заметил Лемминкяйнен, поднимая голову из-за меха с ягодной брагой и поправляя свою всегдашнюю шляпу. — Смотри, там снег в шахматном порядке утрамбован. — Йоукахайнена-то? — прищурился Вяйнямейнен, высматривая путь из-за рогов северного оленя, запряженного в разукрашенные сани. — Я как-то звал его выпить, а он, гад такой, не пришел. — Вот, — кивнул Лемминкяйнен, — а я тут подумал, парень-то талантливый, кантеле у него вроде было нормальное. Позовём — пусть развеется, с нами выпьет, нам как раз в группе третьего кантеле не хватает. Сани врезались в изгородь Йоукахайнена, взметнули снег, повалили ведро с водой и осыпали крыльцо коркой льда. Сам Йоукахайнен в это время, по локоть в тесте, пек пирог из оленины и напевал себе под нос что-то очень мирное. Он больше не следил за шагами, не сидел на крыше в засаде. Он ставил капканы на мышей, а не на Вяйнямейнена, вязал варежки, и в принципе сделал выбор быть нормальным человеком. Сани подъехали к крыльцу и Вяйне с Лемминкяйненом вывалились из них, размахивая морошковухой и крича: «Йовка! Брат! Пошли бухать!». Йоукахайнен вышел, помахивая лопаткой, измазанной в муке, посмотрел на двух друзей и вздохнул. — Вы издеваетесь? Вяйнямейнен моргнул. — А мы думали, ты рад будешь. — Вы пятнадцать лет не появлялись, уроды, — укоризненно вздохнул Йоукахайнен, вытирая руки, — а теперь явились бухать? Лемминкяйнен ухмыльнулся: — Ну а что, ты свободен вроде? Йоукахайнен глянул на стену, где висел его лук, тот самый, идеально выверенный, и вздохнул ещё раз. — Дайте пять минут, а то у меня пирог подгорает.