Пролог

Средневековая англия, тысячу-какой-то там год.       Так странно… Как неожиданно холоден ногам ручеёк в лесу у церкви, что так соблазнительно журчал, переливаясь всеми цветами радуги под солнечными лучами. И ещё более пронзительно бьёт холод по несокрытым тканью лицу и рукам — а говорить об остальном теле и вовсе не стоит. Ровена продрогла насквозь, вода тоненькими струйками чертила дорожки с её потемневших ещё больше, намокши, странного цвета волос, огибая застывшее в ошарашенной гримасе лицо. Её грудная клетка то вздымалась, то опадала без всякого порядка, порывисто. Набрать в лёгкие достаточно воздуха всё никак не выходило.       Как быстро всё меняется. Два момента назад она сидела на берегу, свесив босые ноги в воду, и сквозь ресницы наблюдала за природой — а сейчас смотрит на мокрого насквозь, отплёвывающегося от остатков ледяной воды мальчишку перед собой, а её бабочки растворяются в воздухе, улетая.       Ему на вид столько же, сколько ей самой, может, чуть меньше. Несколько лет — и она достигнет совершеннолетия, а ему далеко ещё — мальчишка ведь. Если бы был девочкой, тоже бы скоро был взрослым. Как наставница — но наставница давно повзрослела, у неё у рта морщины и седина проклёвывается. Она выглядит не так как женщины из небогатых семей в её годах, но она немолодая — и это видно. Иногда Ровена хочет, чтобы она могла исцелять старость. (Наставница бы так этого хотела. Это бы помогло ей стать счастливее, а помогать людям — предназначение Ровены.) — Ты... Кто такой? — не найдя ничего лучше, спрашивает она щуплого мальчишку с волосами самого обычного цвета, когда он поднимает на неё пустые глаза. Глаза цвета воронового крыла, благословенные — таких она ни у кого не встречала раньше. Никто не смотрел на нее так, кроме отражения в речушке. Её глаза — дар от Всеотца, так говорят в монастыре. Если бы она была такой не одна… — Какая разница? — отвечает мальчишка, ничуть не впечатлённый ни собственным спасением, ни тем, что у девочки — в кои-то веки — появился кто-то похожий на неё. Это до того странно, что Ровена приходит в замешательство ещё больше — как, как рядом с ней (а издалека он не мог прийти, она это знала) мог жить такой же, как она, и ни один из них об этом не догадывался? Почему его не забрали в монастырь? Его не увидели? Мюррей был зорок — как странно, что мальчика никто не видел прежде. — Почему ты меня спасла? Разве я просил? — не дождавшись ответа запричитал мальчишка. — …Ты тонул, — отвечает Ровена. А ведь и правда, не просил. Это её предназначение, спасать. Но за всех, кого она спасала прежде, кто-то просил… Но разве за этого тощего ребёнка не было кому просить? Она ведь оказалась здесь тогда, когда и он — разве это не знак, что за него просит сам Господь? Мальчик - по какой-то странной причине - скривился, когда Ровена озвучила ему последнее предложение. С каждым моментом их знакомства (а она ведь даже не может сказать, что они знакомы — имя-то он ей не назвал) он приводил Ровену всё в большее замешательство, давая только вопросы и никаких ответов — раздражение обожгло лёгкие, «любовь, радость, мир, долготерпение, доброта, добродетельность…» — Я хотел умереть, а ты мне не дала. Разве можно это назвать счастьем или Божьим даром? — Как это, хотел умереть? Никто не хочет умирать, — это правда. Однажды к ней приходили те, кто молил о смерти ранее. Но излечение и избавление от боли всегда оказывалось желаннее. — Страх смерти — человеческая слабость. За что вы все цепляетесь? — Жизнь это главная ценность человека, творение бога, — цитирует Ровена священные текста по памяти. — У тебя глаза дьявола, но ты говоришь о божьем творении. Разве это не смешно? — его губы изгибаются в насмешке, и это выглядело бы почти не жалобно, если бы они не были такими синими от холода. «Почему он так говорит?» — Почему ты так говоришь? Что ты имеешь в виду? — спрашивает Ровена, сама вспоминая о том, что, вообще-то, замёрзла, — это благословение… А не нечистая сила. Что ты вообще такое говоришь!       Ей сразу же становится стыдно за горячность, но в глазах напротив скука плавно перетекает в искру интереса — исследовательского, как у мальчишек при монастыре, которые забавы ради отрывают жукам ножки по очереди и наблюдают за реакцией. Это странно. «…Вера, кротость, самообладание», и едкие слова тонут обратно. Ровене становится совсем дискомфортно — горячо, холодно, уйти бы, её наверное ждут… Она лучше всех своих сверстников в самопознании и самоконтроле, несмотря на то, что девчонка, но вся эта ситуация — страх, непонимание, мальчишка — толкает её к худшему. Надо уйти. Но уходить невежливо, надо позаботиться и о мальчишке, пусть он и не хочет. — А, кажется я понял, — говорит он, ничего не разьясняя — как будто специально, — какое имя тебе дали? Дали…       Её зовут Ровена, но когда-то — ещё до её служения богу — у неё было другое имя. Заморское, труднопроизносимое — она и сама его забыла… Его ей дали родители. Но девочке показалось, что мальчишка имел в виду не это имя, что пахло вишней и теплом — и она называется Ровеной, как и положено. «Священная, ну конечно», — бормочет под нос мальчишка, даже не глядя на неё. Что-то есть странное в изломе его губ, но эмоция эта девочке непонятна, а спросить хочется не про это, поэтому говорит она: — А тебе? — А мне — Освью, — резко усмехается мальчиш… Освью. — Это хорошее имя, — и она совсем не понимает, почему он усмехается так сардонически. — Оно значит кровавый рок, — отвечает он. — …Я не знала. — Ну конечно. Но на самом деле меня зовут Осаму, знаешь? Правитель. Хотя второе имя мне нравится больше. — Они немного похожи, — говорит девочка, а потом признаётся, — а я своего не знаю. — Не знаешь? — он спрашивает совсем без удивления, — тогда я тебя назову.       Мальчишка ей не очень нравится… Но идея иметь имя — своё, собственное, звучит так… Желанно — что она кивает, хотя ему вроде как и не нужно её одобрение — он стоит и смотрит в глубину леса, мгновенье, второе… А потом перед его взглядом пролетает пожелтевший лист из нескольких, подобных ему наверху, в ещё почти не тронутых осенью кронах — и его взгляд будто загорается, хотя что-то в этом всё-таки есть неправильное. — О! Я знаю. Пару лет назад я слышал о такой же девочке как ты, её звали… Как же-как же… А! Точно. Акико, Акико Йосано.       Она была одной из тех, кого привезли с востока — но единственной счастливицей, что имела родовое имя и знала своих родителей, пусть и недолго. Её глаза были, как у всех заморских, чертовские — но был у неё чудесный дар, из-за которого судьба ей благоволила. У всех них было что-то своё, но она — она всегда была спасительницей пташек и детишек. Многими именами её называли, но она всегда была — акико, осенним ребёнком. И ты будешь акико — потому что сейчас осень, понимаешь?       Такое странное завершение рассказа стало словно щелчком по носу, но имя… Имя было таким хорошим, что Ровена — Акико — сразу решила, что в глубине души она всегда будет акико, как бы её не звали в монастыре. И мальчишку — осаму с востока, она запомнит тоже, даже когда их пути разойдутся навсегда.       И девочку, в честь которой её назвали не забудет. Она, кажется, была хорошей. И тоже имела чудесный дар. Даже если она была плодом воображения осаму, а её имя — импульсивной и бездумной идеей, в день, когда она узнала о маленькой йосано акико, девочка почувствовала себя… Тёплой, как будто бы она была таким же человеком как и все.       И, на миг, ей захотелось, чтобы это стало правдой — поэтому, наверное, она и позволила себе маленькую вольность — и этим начала историю… Но пока — ни один из них об этом не знает. Пока что… Девочка — Ровена — предлагает продрогшему мальчишке приют в монастыре. А мальчишка — Осаму — Освью — соглашается, потому что не любит холод, а в эту пору холодно везде. Особенно внутри. А в монастыре тепло. Скорее всего.