Часть 1

Силуэт— Ваня Дмитриенко, Аня Пересильд Вишенка—ssshhhiiittt Пирожок— ooes,APEX Потанцуй со мной— тима ищет свет Твой — pavluchenko Далеко— Рем Дигга Счастье — нервы Любовь HD1080— каспийский груз Хлопья летят наверх—FEDUK Детка ,послушай— Noize MC ***      На город уже опустилась ночная пелена, хотя было только 9 вечера. С моря приглушенно слышалось, как волны разбиваются о скалы. На земле уже лежал слой снега, но море не обращало на него внимания и даже не торопилось замерзать. Хруст снега под ногами успокаивает, но легкая дрожь в теле все равно есть. Возвращаться в столь поздний час для этого времени года одной — это уже как приговор. Я приехала к родителям на Новый год и каникулы, потом мы увидимся, наверное, только летом, когда я буду получать диплом о заканчивании университета. Я давно стала уговаривать их переехать куда получше и поближе ко мне, но они всегда отказывали, мол, им здесь хорошо, и они живут здесь почти всю жизнь, так что расставаться с городом и людьми для них будет очень больно. Пришлось смириться с их решением, отступить и приезжать сюда самой. Пытаюсь отвлечься мыслями, что скоро дойду до дома и буду пить чай с родителями, и слегка улыбаюсь этой мысли. До дома остаётся пройти несколько дворов, и я начинаю слегка расслабляться, по крайней мере руки в карманах уже не дрожат. Уже хочу вставить наушник в уху, но слышу позади хруст снега, не тороплюсь доставать кейс из куртки и иду, прислушиваясь. Краем глаза смотрю назад и вижу двух парней. Оба в чёрном и выше меня на 2 головы. Слегка скоряю шаг и слышу, как они тоже ускоряются, а затем кто-то из них свистит мне. Оглядываюсь по сторонам в поисках прохожих, но рядом никого нет. Чуть подскализываюсь на льду, но удерживаюсь на ногах. И эта секундная задержка даёт парням догнать меня. Чувствую, как на плечо ложится тяжелая рука, а в нос резко проникает запах алкоголя и дешевого парфюма. Передо мной тут же появляется высокий парень и улыбается во все желтые зубы. — Красотуля, ну некультурно так от людей убегать, мы же по-хорошему зовем, зовем тебя, — продолжает улыбаться тот, что передо мной, а стоящий рядом кивает и похлопывает по плечу, отчего становится мерзко. По спине идет холодок, частое дыхание наверняка выдаёт мой страх, а сердце начинает биться слишком сильно. Руки сами находят ремешок сумки, что висит на плече, и сильно вцепляются в него, надеясь как-то ей отбиться. Смотрю на длинного, а затем перевожу на того, кто держит за плечо, он чуть ниже и толще, а на голове шапка с пунбоном, какую носят обычно первоклашки. — Извините, но мне нужно идти, — говорю я, сдерживая дрожь в голосе, пытаясь звучать как можно твёрже, параллельно стараясь скинуть руку со своего плеча. — Смотри, а она культурная точно приезжая, — выплевывает на асфальт слюну, удерживая руку на моём плече. — Ты знаешь, мы же любим таких, — пьяно улыбается высокий, и только сейчас замечаю, что у него расширенные зрачки. Внутри себя громко выругиваюсь и думаю, как сбежать от них. Позвонить папе я не смогу, да и он не успеет прибежать. Из бывших друзей здесь, наверное, никого не осталось, а кричать «Спасите-помогите» без толку, здесь пока все живы, никто не двинется на помощь, да и рядом никого нет. Уже начинаю сильно паниковать, а когда второй подходит ближе ко мне, точно думаю, что живой домой не вернусь. — Ну что ты, красотуля, тебе с нами понравится, мы же хорошие ребята, мы сделаем тебе приятно, а ты нам, — с паузами и нечетко говорит он, подходя все ближе и ближе. Нос улавливает алкогольный и никотиновый запах из его рта. Рука на моём плече сильно сжимается, явно не давая шанса убежать. Когда хочу начать кричать, за спиной слышатся свист, ещё один. Это точно конец. — Парнишки, вы, наверное, берега попутали, лапы свои от девушки уберите, — раздаётся за моей спиной. Лица парней сразу каменеют, и они отступают от меня на два шага. Если они бояться, то я просто стою и не дышу, каждая мышца в теле напряжена, а сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из-за адреналина и страха. — Да мы ничего не хотели, просто припугнуть так для веселья, кис, — начинает оправдываться высокий. А перед моими глазами всё плывет, и такое чувство, что вот-вот в обморок упаду. В голове резко начинают появляться картинки. Одна за другой, и таких много, очень много, и они быстро прокручиваются перед глазами, и я не успеваю уловить полный рисунок. Кис — громко отдаётся поверх картинок в моей голове голос. И мне даже не надо оборачиваться, чтобы понять, кто за моей спиной. Киса. Иван Кислов. Ваня. Я осмеливаюсь оглянуться на него. Он смотрит на парней злобным и каменным взглядом, руки его в карманах черной куртки, а на голове даже нет капюшона не то чтобы шапки. С нашей последней встречи он слегка подрос, стал шире в плечах и возмужал, как говорит обычно мой папа про парней, и сейчас я на его фоне точно выгляжу как загнанная в угол мышка, что съежилась от страха, хотя так и есть на самом деле. Мы встречаемся глазами, его карие в темноте улицы выглядят как черные, но я точно вижу коричневую радужку. Он улыбается мне уголком губ и подходит ближе, затем чувствую его руку на своей талии, и это не вызывает ни дискомфорта, ни раздражения, как когда толстый закинул руку мне на плечо. Будто внутри открылись воспоминания, где киса всегда держал меня за талию, и это как раньше, что-то обыденное и само собой разумеющееся. — Давайте, члены в руки, и побежали отсюда, и если с ней, — кивает он на меня, — увижу кого-то из вас, сразу все зубы выбью, поняли? — говорит он твердо. — Да, кис, без вопросов, мы не знали, что она с тобой, мы вообще больше девушек трогать не будем, да, Андрюх, — быстро тороторит высокий обращаясь к толстому. — Да-да, ты прости, мы не хотели напугать, — сдержанно говорит толстый, смотря куда угодно, но ни на меня. — А ну, давайте брысь уже, — не сдерживаясь, агрессивно кричит Ваня, и они тотчас бегут от нас подальше. Я стаю в оцепенение, пытаюсь проанализировать ситуацию, что произошла, и понять, когда моё сердце стало биться в умеренном темпе. Стараюсь разложить все по полочкам, но мозг так и кипит, и наверняка скоро из ушей дунет пар. Хочу сказать что-то Ване, но на языке не появляются предложения, даже крохотного слова не могу вымолвить. — Пойдем, провожу, — через минуту уже тихо говорит киса, и я только киваю. Он не убирает руку с моей талии, и меня пугает то, что я сама не хочу, чтобы он убирал её. Я пытаюсь отогнать мысли и настойчиво говорю себе, что мы остались в прошлом, там четыре года назад умерли наши отношения. Там остались молодые и счастливые мы, а сейчас мы уже повзрослевшие незнакомцы. И он помог мне лишь из-за того что раньше мы были друзьями. — Ты не разучилась громко думать, — усмехается Ваня, намекая на то, как я корчу лицо, когда о чем-то сильно думаю. По крайней мере пытаюсь уверить себя в этом, но в голове будто специально вспоминается, как он раньше всегда замечал, моменты когда я могу сильно о чем-то задуматься, и говорил, что я слишком громко думаю на квадратный метр. — Как узнал меня? — спрашиваю первое, что пришло в голову, дабы развеять мысли и вопросы, что повисли в голове. — Ты одна в этом городе носишь брелки на сумке, — говорит слегка улыбаясь, кивая головой на сумку, что висит на моём плече. Я перевожу взгляд на маленькую чёрную сумочку и голубенького динозаврика, что висит на ней как оберег, который нашу ещё со школы. Он слишком прав, здесь мало кто носит такие брелки, в основном только дети, но у меня к ним особая любовь, и без них я, наверное, даже из дома выйти не смогу. — На каникулы приехала? — спрашивает киса. — Да, с родителями потом только летом увидится смогу, — слова сами слетают с языка, а в голове лишь вопрос, почему я говорю ему это? Зачем? — Как тётя Лариса? — спрашиваю, чтобы перестать думать, и стараюсь говорить как можно холоднее, дабы не показать интереса, что так и хочет выйти наружу. С тётей Ларисой я виделась года 2 или даже 3 назад, опять же когда приезжала к родителям. Она только успела обнять меня и сказать пару фраз, и особенную: «Полиночка, как ты выросла, совсем красавица». И быстро поцеловав меня в щеку и крепко обняв, побежала в парикмахерскую, так как опаздывала. Из-за неожиданной встречи я толком ничего не успела сообразить или спросить, даже просто предложить встретиться где-нибудь, пока я в городе. Ведь тётя Лариса — это не только мама Вани, она мне как тётя, и она сама даже настояла на том, чтобы я называла её так, а не по имени-отчеству. Она всегда была уютной и, наверное, теплой, из-за чего я никогда не держала на неё зла или не скидывала на неё все грехи кисы. — Хорошо, после Нового года к себе её в Питер перевезу, — спокойно говорит он, пиная снежок ногой. Я смотрю на него широкими глазами, не веря такому совпадению. Не моргаю и пытаюсь понять, шутит он или нет. — Да, Полин, снова в одном городе живем, — усмехается он. Я лишь киваю, переваривая информацию. Но она будто специально постоянно рассыпается, приказывая мне перестать думать. А мысль о том как он узнал что я живу в Питере даже не приходит в голову, будто я не удивлена тому что он знает об этом. — Как Мел и Хэнк? — после ещё одной паузы спрашиваю я. Мы идём медленно, Ванина рука все ещё на моей талии, руки в карманах куртки перебирают хлам, что лежит в них, дабы занять непослушные пальцы. — Мел переехал с семьёй в Краснодар, Хэнкалина в уник поступил, отец его, конечно, в менты все-таки завалить хотел, но не получилось. — Пожал киса плечами. Я киваю и смотрю себе под ноги. Снег под нашими ногами предательски тихо хрустит, не давая сосредоточиться на звуке и отвлечься. — Ты как? — тихо и острожно спрашивает киса, из-за чего я не узнаю его голос. Такой мягкий и спокойный. — В этом году универ... — не успеваю договорить, как Ваня меня перебивает. — Нет, я не о жизни, как себя чувствуешь сейчас, эти двое ничего не сделали, — говорит он. — Испугалась, конечно, но сейчас всё хорошо, — говорю я, озадачившись, — спасибо больше, что отогнал их. — Ты хотела сказать «спас», — ухмыляется он, и я слышу в его голосе юмор. — Заткнись, — быстро выдаю я, смеясь, будто сейчас мы всё ещё подростки. — Так что там про уник? — переводит он тему быстро, как всегда умел. — В этом году заканчиваю, поэтому до лета приезжать не смогу, из-за этого сюда на все каникулы, — пожимаю плечами, не понимая, почему так легко и открыто говорю, — снимаю мелкую квартирку возле универа, но зато одна. Ваня кивает, слегка хмурится, и я наблюдаю за ним. Глаза такие же яркие, как 4 года назад, прямой нос, на котором появились лёгкие незаметные веснушки. Губы маленькие, нежно-малинового цвета, а в уголках слегка потрескавшиеся. Серёжка в ухе сменилась простым неприметным серебряным колечком. А на кончик носа резко падает снежинка. И только тогда замечаю, что белые крапинки падают на землю. Смотрю на волосы Вани, все те же кудряшки, могу поспорить, что они той же длины, что и были раньше, и челка также лезет ему в глаза, но он не торопится её убирать. На его кудряшках уже много снежинок, но он не обращает на них внимание. Тогда я осматриваю его черную куртку и вижу под ней слегка торчащий серый капюшон от кофты. Останавливаюсь, из-за чего Ваня убирает руку с талии и тянется к капюшону, пока Кислов смотрит на меня глазами, полными недоумения, а когда натягиваю ему на голову капюшон, слегка встав на цыпочки, закусывает губу, пытаясь сдержать улыбку. Когда капюшон успешно натянут, а кудряшки в тепле, я быстро встречаюсь с Ваней взглядом, и внутри что-то взрывается, по спине пробигают электроны, а пальцы до сих пор чувствуют мягкие кудри Вани на подушечках. — На улице холодно, ты заболеешь, — поясняю свои действия, не отводя взгляд от глаз Вани. А он улыбается, слегка обнажив зубы. — Пойдём? — спрашивает он, кивая на дорожку, по которой мы шли. Я киваю, и мы молча продолжаем идти. Руки в карманах вспотели от того, как я сжимаю их в кулаки, понимая, какую глупость совершила. Натянуть капюшон, можно было сразу ему ещё куртку до конца застягнуть и шарфик повязать. Начинаю чувствовать себя слишком неловко, а тишина ничем не помогает, но если открою рот, то сболтну точно что-то лишнее. — Даже не спросишь, как твой дерьмо-бывший? — спрашивает киса усмехаясь, но в его голосе слышится сомнение. Он думает, что я не хочу ничего знать о нём, но это полностью наоборот, что пугает и одновременно манит, как запретный плод. Я хочу узнать, как он жил эти четыре года, чем занимается сейчас, поменял ли образ жизни, а ещё хочу рассказать всё о своей: как опаздываю в университет, как мы ходили с подругами в кафе перед моим отъездом, про родителей и просто говорить о незначительных вещах, как говорила раньше, когда мы были вместе или даже просто были друзьями, тогда я даже не думала, что рассказываю ему очень много, а сейчас понимаю, что делилась с ним всей своей жизнью, а он всегда слушал, иногда вставлял свои мысли и тупые шутки, но всегда слушал. Я сглатываю, понимая, что за сегодняшний вечер вспоминала наши прошлые отношения больше, чем за последние 2 года. — И как поживает мой дерьмо-бывший? — спрашиваю, усмехаясь пытаясь скрыть своё любопытство. Ваня улыбается, оголяя белые зубы. — Потихоньку, учусь в лучшем универе Питера, — говорит он так буднично, а я смотрю на него широко открытыми глазами и открытым ртом от шока, уже хочу начать засыпать его вопросами, наплевав на всего: как?, когда? каким образом?, но он продолжает: — Ладно, ладно, шутканул, — смеётся он, а я бью его по руке рефлекторно и обыденно как делала всегда раньше. — Ну, на самом деле правда, учусь не в самом худшем, как все предсказывали, а вполне нормальном, на полставки в тату-салоне работаю, после выпуска планирую, может, свои салоны открыть, — пожимает он плечами. — Прости за вопрос, но каким образом ты поступил? Ты же на каких только учетах не стоял, и сам понимаешь, о чём я, — говорю я, боясь затрагивать тему черной весны и его зависимостей. — Нас отец Хэнка отмазал, но только на второй год в школке остались, по врачам и психологом мотали нас, если Хэнк и Мел согласны были, я месяца три нос воротил, срывался постоянно им на зло, а потом... — он замолчал, будто думал делиться со мной или нет. — Потом у мамы инсульт случился, — продолжает он тихим голосом. Я с шоком смотрю на него, ведь не знала об этом, родители никогда не упоминали и не рассказывали об этом, но они знали, и в этом я более чем уверена. — Вот тогда настало всё дерьмо, мозги на место встали и наконец работать начали, я много думал тогда, а накидаться желания не было, один раз хотел, но аж от запаха стошнило. Первый раз такое было, тогда самая пытка была — расслабиться хотел, переживать перестал хотел, а от одного вида уже тошнит. Хэнкин старший сказал тогда это из-за того, что когда с мамой это случилось, я под дикой дозой был, и, мол, организм сам оказывается от этого на уровне самосохранения или чего-то такого. Тогда ему не поверил и нахрен послать хотел, а сейчас понимаю, что, наверно, прав был мент, — пожимает он плечами. Я молчу, но на кончике языка крутятся десятки слов, что хочу сказать Ване, но не знаю, нужно ли. И уже на автомате боюсь начать говорить, ведь он может закрыться, по крайней мере в прошлом он всегда так делал, поэтому я просто иду и слушаю его, ловлю каждое его слово, движение бровей и как иногда прикусывает губу. — На следующий день, когда маму в больницу положили, опека пришла и хрен знает на кой хуй она так быстро среагировала, сказали, если меня никто взять на это время не сможет, пока мама в больнице, то в детдом отправят, и хрен мне. Я ж знал, как там хреново и на улицу хрен выберешься, хотел уже в гараж пойти жить, дабы не нашли, но Хэнк с отцом пришёл. Ни привет, ни здрасьте, а только «задницей шевели и вещи собирай», я, конечно, стал заливать, что в детдом не поеду и всё такое, а он мне, мол, захлопнись, к нам поедешь. Я прихуел тогда знатно, сказал, что вы ж меня ненавидите, нахрен я вам сдался, он тогда в меня тапком кинул, а Хэнк сказал, мол лучше молчи, а то хуже будет. Ну и жил я у них 3 недели, подъём в шесть утра ни свет ни заря, пробежка вокруг дома по холоду ебучему, а потом он лично нас на ментовской машинке до школы довозил и забирал, как маленьких детей. Вечером глаз да глаз, каждый вечер дома был, от всех этих дежурств и прочей херни отказался. Один раз пытался сбежать через окно, так он меня за шкирку поймал и, прикинь, в угол поставил, как нашкодившего кота— Говорит он смеясь, а я прикусываю щеку дабы не прерывать его своими вопросаи— И так три недели спал на раскладушке под жужжание их холодильника. А когда мать выписали, домой вернулся, она тогда слабая была, и я старался помогать как мог. Наркота она тянула, конечно, жесть, но из дела я все-таки тогда ушёл. Если бы старше был и клиентов не подгонял, то убили бы, а так просто избили хорошенько, на глаза мамы было стыдно попадаться, но другого выбора не было. Она тогда слабая ещё была и чуть в обморок не упала при виде меня и расплакалась потом, когда я сказал, что из дела ушёл. В итоге уже три года без наркоты и алкоголя, ну только пиво пью, — говорит он, не выдавая эмоции, но в конце усмехается. А у меня глаза на лоб лезут от шока, нет, правда, мне срочно нужно зеркало, они правда будут скоро на лбу оттого, насколько сильно я их открываю. С языка пропадают все слова, что хотела сказать, и я превращаюсь в рыбу, что набрала воду в рот. Я уже перестаю пытаться обдумать и усвоить информацию, разложив её по полочкам, понимая, что рядом с Ваней и настолько шокирующей информацией, что он говорит, мой мозг взорвётся. Прикусываю губу от понимания, что уже очень давно моя голова так не гудела от информации и мыслей, я привыкла всегда думать перед тем, как делать или что-то говорить, постоянно обдумывать всё, мой мозг — это шкаф с кучей папочек, где в каждой хранится определенная информация и воспоминания, и каждый раз, когда я узнаю что-то новое, маленькая копия меня разносит информацию по каждой папочке и затем раскладывает их по алфавиту. Сейчас же она рвет на себе волосы, пытаясь снова всё контролировать, явно забывая, что рядом с кисой я не могу себя контролировать. Нет, это было в прошлом, сейчас я просто в шоке и на адреналине. Выдыхаю, чтобы поверить в это. — Я честно не знаю, что сказать, но ты очень сильный кис, и я очень рада, что ты оставил тот образ жизни и стал двигаться дальше, — говорю я, не замечая, как называю его не по имени, а он отчего-то качает головой, — нет, правда, и спасибо, что поделился этим со мной, хотя был не обязан, мы ведь по сути сейчас никто друг другу. — Сейчас да, но раньше было по-другому, — пожимает он плечами, — и просто знаешь, хотел рассказать тебе об этом, из души всё пёрло. Я киваю, пытаясь анализировать его слова Когда хочу снова начать говорить, резко теряю равновесие: одно мгновение, и я снова подскализываюсь на льду, проклиная свои сапоги с каблуком, параллельно выругиваюсь себе под нос и ожидая, что скоро моя задница получит ещё один синяк. Но я не падаю, зажмурившись, чувствую, как крепкие руки держат меня под плечи, не давая упасть, удерживая в воздухе, пока ноги разъезжаются на льду, что слегка виден под снегом. Спустя минуту я уже твердо стою на земле с открытыми глазами, наблюдая за тем, как Ваня отряхивает мою сумку, что успела упасть с плеча в сугроб, и потом снова вещает её мне на плечо. Я смотрю на него, слегка приоткрывая губы, чтобы поблагодарить, но он перебивает весь поток невысказанных слов, беря мою руку в свою, переплетая наши пальцы. — Так для тебя безопаснее, — говорит он, а я смотрю то на наши сцепленные руки, то на него. — Отказы не принимаются, иначе ты разобьёшь нос, снова падая на льду, а у меня реакция уже так себе, может, второй раз уже и не поймаю, — продолжает он, а я слышу в его голосе нотки того кисы, которого знала раньше, с долей агрессии, стеба и дерзости, стараясь перекрыть заботу, что он пытается выразить. Я киваю, слегка улыбаясь, и он несильно тянет меня, чтобы пойти дальше, только тогда замечаю, что уже заходим во двор родителей и скоро дойдем до подъезда. — Спасибо, ты второй раз за вечер спас меня, — говорю, стараясь звучать как можно легче и непринужденнее, дабы скрыть лёгкое волнение. Рука Вани слегка прохладная и мягкая. Он крепко держит мою руку, явно не планируя в скором времени отпускать, и сердце предательски начинает разбивать все стены, что я выстроила за эти годы в сторону этого парня. Через год после нашего расставания я была уверена, что уже разлюбила его и отпустила, оставив хорошие воспоминания с ним в памяти, даже встречалась с двумя парнями, но всегда понимала, что сильных чувств ни к первому, ни ко второму не питала, и неосознанно сравнивала их с Ваней, где он явно им проигрывал и выигрывал только в пункте эмоций, что дарил мне. — Может, ну эти тату-салоны, стану суперменом и буду спасать красивых девушек, у меня вроде очень хорошо получается, — смеётся он подмигивая, а я усмехаюсь, понимая, что сколько бы лет ни прошло, чувство юмора кисы никогда не изменится. Когда подходим к подъезду снова, не знаю, что сказать, попрощаться и быстро скрыться в подъезде? Сказать, что рада была его видеть? Или снова поблагодарить, что спас? Разум и сердце подсказывают, что третий вариант самый лучший, и, развернувшись к Ване, хочу начать говорить. Но он, отпустив мою руку, кладет обе ладони мне на щёки и целует. Целует мягко, проходя по моим губам языком. Не давит на щёки, давая выбор: целовать в ответ или отстраниться и дать пощёчину, но я стою как каменная. Он не настаивает, пытаясь залезть своим языком в рот, и просто прикасается своими губами к моим. Неосознанно начинаю отвечать ему. Чувствую вкус его губ — холодная вишня. Жвачка с таким же вкусом лежит в моей сумочке. По спине снова бегут электроны, но разум так и бьёт голову молотком, говоря, что это неправильно, это неразумно, мы не можем. Преодолев бешанный звук сердца, отстраняюсь от Вани, смотря на него глазами сожаления. Он смотрит мне в глаза, и я читаю в них любовь. Да, именно её, какая была четыре года назад, нет, даже больше. Но мозг тоже начинает говорить, что так нельзя. Этот парень под запретом. Он отмечен всеми запрещающими наклейками и обмотан красной запрещающей подходить лентой. — Это неправильно, мы не можем, — говорю я шёпотом, — спасибо, что спас, — на последних словах из моих глаз начинают бежать слёзы. И быстро, пока Ваня не успел среагировать, открываю подъём и на ватных ногах забегаю в него, скрываясь, как пугливая лань за толстой дверью. На адреналине забегаю на первый этаж и опираюсь спиной на белую холодную стену. На замерзших щеках чувствуются горячие слезы, глаза не могут сфокусироваться из-за них, а ладонь сама по себе прикасается к слегка мокрым и размякшим губам, где минуту назад были губы Вани. Сердце продолжает колотиться, как у колибри, пытаясь вырваться наружу из моей грудной клетки. Зубы до боли закусывают нижнюю губу, а слезы из глаз льются всё сильнее, и я до сих пор не понимаю почему. Резкое осознание приходит, как воспоминания после похмелья. Я до сих пор люблю Ваню и даже не переставала любить. Я закопала свои чувства глубоко в сердце и не раскапывала, но пришёл киса и сам их раскопал. Понимание, что я устала постоянно обдумывать, что плохо, а что хорошо, свои действия и последствия, также приходит в этот момент. Сердце стучит все так же громко и быстро, будто говоря мне, что делать, и я, наплевав на всё, слушаю его. Слушаю сердце и бегу вниз, быстро открываю магнитную дверь, слушая сердце, а когда вижу Ваню, что все ещё стоит на том же месте и, запрокинув голову, чешет переносицу, сердце разрывается и колотится ещё сильнее. Когда он слышит открытие двери, смотрит на меня непонимающе и открывает рот, намереваясь что-то сказать, но теперь я не даю ему этого и накидываюсь на него, обнимая за шею и целуя в губы. Грубо и отчаянно, будто ждала этого поцелуя все четыре года, я бы никогда не призналась, но это чистая правда. Ваня отвечает, целуя меня также отчаянно с напором. Он проходит по моим зубам языком, а затем сплетается с моим. Его руки ложатся мне на талию, крепко удерживая на месте, боясь, что я снова убегу, но теперь я точно знаю, что не смогу этого сделать и не захочу. Он касается моего лба своим, слегка отстранившись, но все ещё касаясь моих губ. — Ты говорила, что это неправильно, — говорит он мне в губы. — Заткнись, — говорю я и снова целую его, но уже мягче и нежнее, и он быстро перенимает инициативу. Мы отрываемся друг от друга только тогда, когда из подъезда выходит соседка с собачкой, что лает при виде нас с кисой. Соседка пристально смотрит на нас, а потом широко улыбается, стараясь быстрее уйти, и тянет за собой собачку в толстом новогоднем пуховике, который надет, дабы ей не было холодно. Ваня смеётся, смотря им вслед, а я утыкаюсь лбом в его грудь, а он прижимает меня ближе, обнимая. И мне так тепло, как никогда не было под самым тёплым одеялом, что есть в моей квартире. — Мне нужно идти, родители будут волноваться, — грустно говорю я, хотя на самом деле хочу как можно дольше прикасаться к Ване и целовать его губы. — Хорошо, — кивает он, и спустя несколько минут отпускает меня и снова целует, и говорит, что сейчас всё будет хорошо, а я ему лишь верю. Он отстраняется и открывает подъездную дверь, кивая мне, а я, поцеловав его в щеку, оставив легкий след от помады, что уже стерлась из-за поцелуев, захожу в подъезд. Ваня снова кивает, чтобы шла, и я слушаюсь, улыбаясь ему, и не думаю ни о чем. Ни о будущем, ни о том, как будет дальше, абсолютно ни о чём. Когда захожу домой и сажусь на скамейку в прихожей, рукой прикасаюсь к своим губам. Они горячие и распухшие от поцелуев, а когда слегка прихожу в себя и хочу снять ботинки, в кармане звенит телефон, и, быстро достав его, вижу сообщение: Киса: я люблю тебя. А затем прилетает второе: Иван Кислов хочет добавить вас в друзья. И ещё: Киса подписался на ваши обновления. Ещё: Киса подписался на ваш канал. Я улыбаюсь, и весь мир будто проходит сквозь меня, а мамины вопросы о том, почему я задержалась и все ли со мной хорошо, летают где-то возле ушей, но я их не слышу. В голове лишь слова кисы, что сейчас все будет хорошо, но я не верю им. Я знаю, что все будет прекрасно, а не просто хорошо.