Глава IV. Тепло, от которого стынет

Когда он снова позвал, я не удивилась — будто знала заранее. Его сообщения приходили всегда так: без приветствия, без смысла, но с особым оттенком усталости, который узнаёшь с первого взгляда. «Приезжай. Не спрашивай зачем». И я ехала. Всегда. Без колебаний, без объяснений, будто это не я решала — будто кто-то за меня уже всё решил. В ту ночь было холодно, хотя лето ещё не кончилось. Он встретил меня в сером худи с капюшоном, босиком, в коридоре горела лишь лампа — тусклая, пыльная, будто светилась из прошлого. Я заметила, что под глазами — синие тени, губы обветрены, руки дрожат. — Не спал? — спросила я. Он усмехнулся. — Спать — это роскошь. Мы сидели у окна, курили. Снизу доносились звуки города — редкие машины, чей-то смех, лай собак. А между нами — почти тишина. Только редкие его вдохи, и дым, который тянулся, как мысль, не находящая конца.  Иногда он говорил что-то, словно сам с собой. О новых песнях. О бессмысленности славы. О страхе быть забытой тенью чужих ожиданий. Я слушала, чувствуя, как внутри всё дрожит от того, что он вдруг доверяет мне. — Знаешь, — сказал он, не глядя, — иногда мне кажется, я живу только тогда, когда кто-то смотрит. — А когда никто не смотрит? Он усмехнулся. — Тогда я исчезаю. Я подошла ближе. Он стоял у окна, смотрел в темноту, где тускло отражался его силуэт. Плечи напряжённые, пальцы подрагивают, будто сжимают невидимую сигарету. Я дотронулась до его руки. Тихо. Осторожно. Он не отстранился. Только повернул голову и долго смотрел — взглядом, от которого становилось трудно дышать. — Ты странная, — сказал он вдруг. — Почему? — Потому что не боишься меня. Я хотела сказать, что боюсь. Но не его — а того, что он со мной делает. Этого чувства, будто я падаю, и падение — это сладко. Потом всё случилось само собой — без слов, без объяснений. Его губы — солоноватые, усталые. Его руки — горячие, дрожащие от предвкушения эйфории. Это не было нежностью — скорее отчаянной попыткой убедиться, что мы оба ещё живы, что можем дышать в унисон, что нам не плевать, если кто-то уйдёт. Всё происходило тихо, будто между сновидением и явью. Я не знала, сколько длился тот миг — час или вечность. Когда он обнял меня после, в его дыхании ещё чувствовался алкоголь и что-то едва уловимое, горькое, как недосказанность. — Ты всё равно уйдёшь, — сказал он, когда я уже засыпала рядом. — Все уходят. — Я не уйду, — прошептала я. Он посмотрел в потолок, усмехнулся беззвучно. — Все так говорят. Утром я проснулась одна. На столе — кружка с остывшим кофе, открытое окно, и клочок бумаги с рисунком сердца — неряшливым, почти рваным — и короткой строчкой: «Вернусь вечером. Не скучай». Я сидела на краю кровати, глядя на разбросанные вещи, и вдруг поняла — здесь всё пропитано им. Стены, запах, воздух. Даже я. Будто мое тело тоже стало частью его комнаты, его мира. Днём он не вернулся. Вечером — тоже. Поздно ночью пришло сообщение: «Прости. День — в тумане. Позвоню». Я не злилась. Я не умела злиться на него. Всё, что касалось Глеба, я принимала как неизбежность. Он был, как дождь: приходит и уходит, когда хочет. Через несколько дней он снова позвал. Я пришла. Конечно пришла. Он открыл дверь с улыбкой — усталой, виноватой. — Прости, я немного потерял время. — Ты часто его теряешь? Он пожал плечами: — Оно и так не моё. В ту ночь мы снова сидели у окна, молчали. И я вдруг почувствовала, что за этой близостью — бездна. Он не принадлежал никому, даже себе. И я — всего лишь тень, отражение в его разбитом на пороге зеркале. Но даже понимая это, я не могла отвести взгляд. Не могла уйти. Потому что в каждом его движении, в каждом слове была какая-то святая, болезненная правда, к которой я тянулась, как к свету. Когда я возвращалась домой под молчаливым согласием небес, город казался стеклянным — прозрачным и хрупким. Я шла и думала: почему же от тепла может быть так холодно? И где-то в глубине уже слышала шорох — как трещину, начинающуюся в сердце. Но тогда я ещё называла её любовью.