Глава XV. Отражения

Сначала это было похоже на усталость. Потом — на бурю, которой некуда деться. А потом я поняла: то, что рушится, уже не подлежит спасению. И всё же я пыталась — как человек, держащий в ладонях песок, всё сильнее сжимая пальцы, только чтобы не потерять. Он стал совсем другим. Не сразу — как будто тень, шаг за шагом, ложилась на его лицо. Иногда он просто молчал. Часами. Сидел у окна, смотрел на улицу, где мелькали огни машин, и курил — одну за другой, пока воздух в комнате не становился густым, почти вязким. — О чём ты думаешь? — спрашивала я. Он усмехался. — О том, как всё это бессмысленно. И как ты красива в этой бессмысленности. Как ты любишь меня жертвенно, я тебя — безответственно — будто самую лучшую женщину. С каждым днём в его словах всё меньше было тепла и всё больше — холода, того странного, в котором живёт усталый человек, потерявший веру в завтра. Иногда он вспыхивал, как спичка. Пустяковая фраза, мой вопрос — и вдруг всплеск раздражения, резкий, режущий, будто изнутри. — Не надо мне читать нотации, Лера! — крикнул он однажды. — Я не читаю, я просто волнуюсь. — Волнуюсь, волнуюсь... все волнуются, пока им удобно! — Ты несправедлив... — А ты наивна. После этих слов он ушёл, громко хлопнув дверью. Вернулся только на следующий вечер — бледный, взъерошенный, с глазами, в которых не было сна, только растерянность и стыд. — Прости, — сказал он в который раз. — Я не знаю, что со мной. — Всё хорошо, — ответила я. — Главное, что ты вернулся. Я соврала. Ничего уже не было хорошо. В те дни он стал непредсказуем. То звал меня к себе посреди ночи — «Просто приедь. Без тебя здесь всё рушится». То исчезал на несколько суток — без звонков, без вестей, а потом возвращался, будто ничего не произошло. Я не спрашивала. Снова боялась ответа. Иногда он был тих и ласков, садился на пол у моих ног, держал мою ладонь, как ребёнок, и говорил: — Ты единственная, кто ещё видит во мне человека. А иногда — взгляд становился жёстким, и я чувствовала, как в нём рождается ненависть — даже не ко мне, а к самому факту того, что я рядом. Однажды вечером я пришла к нему — квартира была в полутьме, воздух тяжёлый, пахнущий вином и чем-то горьким, металлическим. Он лежал на диване, глаза открыты, но не видел. — Глеб, — позвала я. Он повернулся медленно, будто с усилием. — Зачем ты пришла? — спросил глухо. — Я скучала. Ты не отвечал. Я волновалась. — Зря. Здесь нечего спасать. Я подошла ближе. Он попытался улыбнуться — странно, как будто губы забыли, как это делается. — Видишь? Всё проходит. Даже я. Я опустилась рядом. Он уткнулся мне в плечо, тихо выдохнул, почти детским голосом: — Только не бросай... Только не уходи. Я не вынесу, — будто в полубреду Я гладила его по волосам, пока он не уснул. И плакала — тихо, чтобы не разбудить. Лиза всё чаще говорила о нём с тревогой. — Он разрушает тебя, Лер. Ты видишь это? — Он просто болен, — отвечала я. — Ему тяжело. — А тебе? Тебе не тяжело? Я молчала. Опять. Тяжело было, но я боялась признать: если отпущу его, внутри меня останется пустота. Я уже совсем — совсем — не знала, где заканчиваюсь я и начинается он. Иногда мне снилось, будто я стою у моря. Глеб — в воде, тянет ко мне руки, зовёт. И я иду — не потому что хочу, а потому что не могу иначе. Вода холодная, поднимается выше и выше, и когда я почти касаюсь его пальцев, он вдруг растворяется — а я остаюсь одна, по колено в темноте. Просыпалась — и чувствовала то же. Только теперь и наяву. В тот вечер он снова не отвечал. Я сидела на кровати, смотрела на телефон, и внутри росла тишина — тяжёлая, как свинец. Где-то за стеной играло радио. Какая-то старая песня, о любви, которая спасает. И я подумала: а если любовь не спасает, а топит?