Глава XX. Бездна — живет в тебе

Когда Глеб вышел из больницы, он был ещё больше похож лишь на тень самого себя — высохший, побледневший, с глазами, в которых погас даже тот тусклый свет, что раньше мерцал где-то под кожей, вечно борясь с мраком. Он шёл медленно, будто каждый шаг давался ценой дыхания. Я встретила его у дверей, но не узнала. Не тот Глеб, что бросал вызов всему миру. Не тот, что кричал на сцене, словно из самого ада вытягивал слова. Передо мной стоял человек, разбитый, покаянный, и от этого — до боли чужой. Мы молчали почти всю дорогу домой. В машине стояла сухая, вязкая тишина. Он смотрел в окно, словно там, за стеклом, была его прежняя жизнь, оставшаяся в каких-то других временах. Когда я пыталась что-то сказать, он лишь кивал — рассеянно, устало. Иногда губы его двигались, словно он что-то шептал, но слов я не слышала. Только однажды он тихо произнёс: — Знаешь, Лер... я ведь почти умер. Я кивнула. — Но почему-то выжил. И тогда он посмотрел на меня, словно ища в моих глазах ответ, зачем. А я не знала. Не знала, зачем он жив. Не знала, зачем я ещё рядом. Дома всё казалось неестественно тихим. Квартира дышала его отсутствием — и присутствием одновременно. Я готовила чай, положила любимый его плед на кресло, словно всё должно было быть «как раньше». Но это «раньше» уже умерло, и я чувствовала это каждой клеткой. Он сидел у окна, держал чашку обеими руками, будто согревался не от напитка, а от самой жизни. — Я не знаю, как теперь, — сказал он. — Просто живи, — ответила я. Он усмехнулся, едва заметно: — Это ты говоришь мне? Я отвела взгляд. Его голос был уже не голосом влюблённого — а человека, который возвращается в мир, в котором всё рушится, и даже спасение выглядит как насмешка. Ночами он спал беспокойно. Иногда звал меня, просил просто быть рядом — не говорить, не касаться, просто быть. И я сидела на краю кровати, смотрела, как подрагивают его веки, как губы шепчут несвязные фразы, и думала, что в этой любви не осталось ничего живого. Когда-то я верила, что могу вытащить его из бездны. Теперь я видела — бездна живёт в нём, и, может быть, всегда жила. Я не могла больше бороться с ней. Могла лишь наблюдать. Утром Лиза заехала — с тортом, к которому он не притронулся. Она посмотрела на меня внимательно, долго и как-то по-матерински. — Ты держишься, — сказала тихо. — Я просто живу. Она вздохнула: — Это уже что-то. Когда она ушла, я долго стояла у окна. На улице было светло, и снег, оседающий на стекле, казался странно красивым — чистым, непорочным, таким, каким давно не было ничего в моей жизни. И вдруг я почувствовала — не боль, не жалость, не страх. Только лёгкость. Неуловимую, как первый вдох после долгого сна. Словно где-то внутри начинала просыпаться тишина, в которой я могла быть собой, не чьей-то тенью, не спасением, не жертвой. Позже, ночью, он тихо подошёл ко мне, сел рядом, взял за руку. — Ты не бросишь меня, да? Я посмотрела на него. Его пальцы были холодными, как у утопающего, который всё ещё надеется, что кто-то вытащит его на берег. — Я не знаю, Глеб, — сказала я честно. — Я просто устала. Он не ответил. Просто закрыл глаза, лёг мне на колени, и я услышала, как его дыхание становится всё глубже, всё тяжелее, а потом ощутила, как его слезы стекают мне на джинсы. А я сидела рядом — и впервые за долгое время не чувствовала ни страха, ни боли. Только пустоту, в которой зарождалось что-то похожее на свободу.