Крах

Эта история – неотъемлемая часть EDEN’a. Из нее мы узнаем, о чем думал Люциус, когда поддавался искушению и переступал черту. От себя также посмею добавить, что саундтреком к этой главе у меня в плей-листе стояла песня Оззи Осборна^_^ Each night when day is through I don't ask much I just want you I just want you - I Just Want You, Ozzy Osbourne Крах________________________ Если грязнокровка умрет, я придушу Беллатрикс голыми руками. Крепче сжимаю ее руку, глядя, как поднимается и опускается ее грудь в такт дыханию. Длинные ресницы подрагивают, но глаза все еще закрыты. Наверное, она видит сон. Интересно, о чем ее сны? С тех пор, как я похитил ее, она, должно быть, видит одни кошмары. И большинство из них наверняка обо мне. Это нелепо. Мне следует уйти. Меня не должно волновать, выживет она или нет… Тогда почему я сижу уже несколько часов в томительном ожидании? Почему не ухожу, дабы удостовериться, что Беллатрикс будет молчать? Потому что все это не имеет смысла. Пока я не буду абсолютно уверен, что с ней все в порядке, я не смогу сосредоточиться на чем-то другом. Кончиком языка она облизывает нижнюю губу. От этого зрелища сердце пропускает удар. Наклонившись, заправляю спутавшиеся пряди волос ей за ухо. – Грязнокровка? Ты очнулась? – М-м-м, – короткий стон, едва слышный, слетает с ее губ, и у меня отлегает от сердца. Слава Богу. Она открывает глаза: огромные, темные… единственные в своем роде. Её. – Грязнокровка? Она поворачивает голову и смотрит на меня. Ее взгляд такой… безжизненный. Я знаю, это просто усталость но все же она выглядит почти… Нет. Эти мысли к хорошему не приведут, поэтому стоит выкинуть их из головы. Ха! Какая гнусная ложь. Не счесть уже, сколько раз я поддавался им, пусть и против воли. Она пытается высвободить пальцы из моих рук. – Как ты себя чувствуешь? – Боже, веду себя, как слабоумный. – Устала, – облизнув губы, слабо шепчет она. Киваю – сдержанно: так и должно быть. – Это нормально. Я влил в тебя Кровевосстанавливающее Зелье уже после того, как ты потеряла сознание, и мне пришлось приложить некоторые усилия, чтобы ты все-таки его проглотила. В ее взгляде мелькает боль. Почему? Так хочется спросить, но не буду. Отпускаю ее руку. Она жива. Это всё, что имеет значение. – Я должен идти, – тихо произношу я. – Нужно кое с чем разобраться. Но сначала… Беру с тумбочки кубок с зельем и протягиваю ей. Она молча принимает его из моих рук и выпивает одним махом. Возвращая кубок, она продолжает смотреть на меня все с тем же странным выражением смятения и замешательства, что и всегда. Она так бледна – почти что призрак. Я должен принять решение: так или иначе, но пора заканчивать с этим… поскорее. Я отлично знаю, что я должен сделать: убить ее прежде, чем сдамся. Но больше всего на свете я жажду обратного. – Тебе нужно будет выпить еще несколько порций зелья для полного восстановления, – едва слышно бормочу я. – Я хочу, чтобы к моему возвращению ты допила то, что осталось. Под ее нахмуренным взглядом я поспешно поднимаюсь и, развернувшись, иду к двери. – Люциус, – шепотом зовет она. О, будь она проклята! Почему она до сих пор продолжает называть меня по имени? Но гораздо хуже то, что я не вынесу, если она будет обращаться ко мне как-то иначе. Поворачиваюсь к ней: она выглядит такой измученной и разбитой. Гермиона… Нет, не Гермиона. Грязнокровка. Всегда, всегда, всегда грязнокровка. – Спасибо, – шепчет она, и в этот момент я вдруг вижу перед собой не истерзанную пленницу, а молодую девушку – почти ребенка! – какой она была всего несколько месяцев назад. Очертания ее чуть разведенных ног проступают сквозь подол платья. Я мог бы сделать это сейчас. У нее не будет никаких шансов отбиться в таком-то состоянии… А хочу ли я, чтобы она сопротивлялась? Конечно… Хочу… Резко поворачиваюсь и, покинув комнату, запираю дверь. Прислоняюсь спиной к двери, хватаясь за голову. У меня еще есть дела. Те, что нужно решить в первую очередь. Бреду по коридору, намереваясь найти сначала свою гребаную свояченицу, а потом – сына. * * * Осторожно открываю дверь в ее комнату и, войдя, так же тихо закрываю ее за собой. Не знаю, почему я здесь. Не знаю, зачем. Но на всякий случай запираю дверь заклинаниями: что бы ни случилось здесь, никто никогда не узнает правды. Она сидит перед зеркалом спиной ко мне, разглядывая свое отражение. В ее взгляде сквозит растерянность: она никак не может понять, в кого превратилась. Мне понятны ее чувства, потому что когда я смотрю на себя в зеркало, то испытываю то же самое. Медленно подхожу к ней. Она даже не оборачивается. Провожу рукой по ее плечу, забираясь пальцами под волны ее волос: у меня перехватывает дыхание от ощущения нежности и мягкости ее кожи. Она, кажется, совсем не замечает этого. Наверное, она невосприимчива к моим прикосновениям. Если бы только я мог точно так же не чувствовать ее касаний. Одно лишь тепло ее кожи под пальцами причиняет мне невыносимую боль. Что мне делать? Как избавить себя от этой мучительной агонии? Ответ лежит на поверхности. – Как ты? – тихо спрашиваю я. – Лучше, – шепчет она в ответ. Сильнее сжимаю ее плечо и заставляю себя убрать руку. Она поднимает на меня взгляд, но я быстро отворачиваюсь, не решаясь увидеть то, что сокрыто на самом дне. Подхожу к кровати, хмуро глядя на нее: здесь? Или в моей комнате? Куда мы бы могли пойти… Нет. Мы никуда не пойдем. Альтернативы нет. Так, нужно взять себя в руки. Я же мастер самоконтроля. Никто, даже моя семья, не знает настоящего меня – настолько мастерски я владею искусством скрывать свои чувства… Трудно ли это? Я слишком долго к этому шел: за плечами – годы тренировок. – Что с Беллатрикс? – спрашивает она. Оборачиваюсь к ней: она стоит совсем близко и неуверенно смотрит на меня. – Она… в порядке? – бросаю я. – В порядке? – переспрашивает она. Утвердительно киваю. – Я с ней разобрался. Она ничего не помнит о событиях последних двадцати четырех часов. Я стер все ее воспоминания о том, что она пыталась с тобой сделать. – А Драко? – нахмурившись, продолжает она. – Я не тронул его, – отвечаю я. – Он ведь всего лишь мальчишка. Я достаточно хорошо знаю своего сына: он никогда не действует, не заручившись поддержкой других. Но на всякий случай я предупредил его, что если он еще хоть раз причинит тебе вред или напомнит своей тетке о ее проступке, он перестанет быть моим сыном. Она хмурится сильнее. – Но он же ваш сын. – И он им останется, – хладнокровно произношу я, – ровно до тех пор, пока не решит бросить мне вызов. Она прикусывает нижнюю губу, ее глаза блестят: она вот-вот расплачется, и внезапно мне всё становится ясно. – Сдается мне, ты жалеешь его. Она молчит, приоткрыв рот, но не издавая ни звука. Смех невольно срывается с моих губ. Конечно же, ей жаль его. Она – как открытая книга. Как легко предсказать ее сострадание к тому, кто еще несколько часов назад пытался убить ее. Сквозь приоткрытые губы я вижу кончик ее языка. Делаю пару шагов по направлению к ней. – Не надо. Ему не стоило этого делать. Замираю, когда она вздрагивает и плотно сжимает губы. Чего она боится? М-да, глупый вопрос. – И все-таки, ты сама виновата в том, что он совершил, – медленно подхожу к ней. – До твоего появления в нашей жизни он никогда не перечил мне. И я никогда… Ее дыхание замирает, когда я оказываюсь слишком близко, и я не знаю, от страха это или от чего-то еще. Заправляю локон волос ей за ухо. Ее глаза распахиваются: огромные, темные, прекрасные глаза… Однако она не слишком красива. Вне всяких сомнений – у нее потрясающие глаза, но в целом она совсем обычная. Не уродина, но и не писаная красавица. Не такая, как Нарцисса или Беллатрикс… Тогда почему ночами, лежа в кровати, я мучительно жажду коснуться ее? – Ты так странно действуешь на людей, грязнокровка, – шепчу я. – Мне интересно, почему? Провожу ладонью по ее щеке, чувствуя нежное тепло, и она слегка отклоняет голову назад, но ее глаза на миг закрываются. Она хочет этого. Я уверен. Я уже давно знаю, что она тоже хочет меня, даже несмотря на то, что эта мысль ее ужасает. Если я придвинусь еще на пару сантиметров, то смогу поцеловать ее. Смогу ее почувствовать. Нет. Надо это прекратить. Я не смогу жить с этим, если сдамся. Закрыв глаза, убираю руку и, отвернувшись, отхожу на несколько шагов. Жаль, что я не убил ее, когда Темный Лорд предоставил мне такую возможность: тогда это было бы так легко. И мне было бы проще смириться с этим, в конце концов. Но даже тогда – будучи вся в ссадинах и крови – она так смотрела… и что-то в ее глазах остановило меня. Я не обращал внимания на ее избитое и израненное тело. Всё, что я видел в тот момент, – ее широко раскрытые глаза, в которых плескался откровенный ужас, и разорванное платье, обнажившее стройные бледные ноги. Господи. Все же тогда было бы намного легче. Я даже не осознавал, как сильно хочу ее. Убей я ее тогда, возможно, я уже забыл бы о ней. Она подходит ко мне: слышу ее легкую поступь. Уходи. Ради Бога, уходи. Не подталкивай меня к тому, чему я не могу позволить случиться. УХОДИ. Маленькая ладошка касается моей щеки. Закрываю глаза, стараясь сохранить в памяти это мгновение : тепло ее пальцев на моей коже. О, Господи… Грубо хватаю ее за запястье, нечаянно притягивая ее ближе. – Сколько раз я говорил не трогать меня?! – с губ срывается яростное шипение. Она буквально дрожит от страха. – Чего ты боишься, Люциус? Будь она проклята. Проклята. Зачем она делает это? Я ничего не боялся, пока она не появилась в моей жизни. – Нет, – шепчу я, – я не допущу этого, – поднимаю палочку, направляя на нее. – Круцио! Она кричит и бьется в агонии, и я крепче сжимаю ее руки, стараясь унять ее метания, словно это облегчит ее боль. Я не хочу делать это, но она продолжает кричать, и каждый ее крик как нож в сердце… Но я должен. Как же еще мне удержать ее на расстоянии? Почему она до сих пор хочет меня, когда я заставляю ее раз за разом проходить через все круги Ада? Снимаю заклятие и отпускаю ее: она падает на пол, словно марионетка, брошенная кукловодом; сильная дрожь, сотрясающая ее тело, искажает стоны боли. Сжимаю ее плечо и разворачиваю, вцепившись другой рукой ей в горло. Ее лицо все еще искажено только что пережитой агонией, но она плотно сжимает губы, тяжело дыша через нос, преодолевая боль. Провожу рукой по ее лицу. – Господи, как такое случилось? – шепчу я. Она смотрит на меня, качая головой. – Я не хотела, чтобы так вышло, – едва слышным шепотом произносит она. – Не хотела. Как же мне хочется прикончить ее! Если бы она не была столь сильной… если бы не была такой стойкой… если бы она не занимала постоянно мои мысли… Она и вообразить не может, как сильно я мог бы заставить ее страдать. Резко поднимаюсь на ноги. – Вставай! Дрожа, она выпрямляется передо мной. Глупая девчонка, безмозглая, тупая идиотка, она понятия не имеет, сколько неприятностей навлекла на мою голову. – Жалкая, слабая, вульгарная и бесполезная маггла, – четко произношу я. – Ты – самое отвратительное существо на земле. Ее глаза блестят: она снова собирается плакать. Господи, она умеет что-нибудь еще, помимо этого? Или она плачет, только когда я рядом? Почему меня так волнует этот вопрос? Закусив губу, она отворачивается от меня. – Белла была права, – стараюсь ужалить побольнее. – Тебе нечего мне предложить. Ее плечи начинают тихонько подрагивать. Как же справиться с этим? Я не могу опустить тот факт, что замечание, которое не должно было значить для нее ровным счетом ничего, задело ее до слез – замечание, брошенное ей в лицо ее врагом… Ее врагом? Да, врагом. И она просто обязана быть для меня пылью под ногами, не заслуживающей даже статуса врага, но вопреки всему я хочу ее больше всего на свете. Никогда еще – за всю свою жизнь – я не испытывал столь сильного желания. Я натворил порядочно дел из-за нее. Правда… и теперь должен убедиться, что она того стоила. – Но тогда, – обманчиво ласковым голосом медленно произношу я, – если в тебе нет ничего особенного, почему я столько сделал ради тебя? Убивал, терпел пытки, потерял друзей и соратников… всё ради тебя. Зарываюсь пальцами в ее волосы, касаясь шеи, ощущая под пальцами нежную кожу, и черчу невидимую дорожку к ее плечу. Как приятно чувствовать биение ее пульса… – Как бы я хотел никогда не встречать тебя, – почти задеваю губами мочку ее уха, проводя руками вдоль ее тела, задерживаясь на талии. – Помню, как еще совсем недавно, услышав в разговоре с кем-нибудь твое имя, я с трудом вспоминал, кто ты такая. Для меня ты была всего лишь подружкой Поттера, грязнокровкой и выскочкой. Ни больше ни меньше. Ее тело вытягивается в струну, когда я опускаю руки ниже, ощупывая острые выпирающие косточки: Боже, какая она худая! Наверное, стоит получше кормить ее… Да что же со мной? Какого черта меня волнует, сколько она ест? Она всего-навсего грязнокровка. Невесело усмехаюсь. Просто грязнокровка. Хотел бы я, чтобы так и было. – Иногда я так хочу вернуться в то время, – шепчу ей на ухо. Резким движением притягиваю ее ближе, вжимаясь в нее, чувствуя изгибы ее тела сквозь мантию. Я не могу остановиться, даже если бы хотел. Дыхание сбивается, и я склоняюсь к ее плечу, горя желанием почувствовать вкус ее кожи на губах. Но в этот момент она хватает меня за руки, убирая их от себя, выпутываясь из моих объятий, и отходит на безопасное расстояние. Как она смеет противиться этому? Как смеет отвергать меня? Никто и никогда не мог отказать мне. И все же… если она не хочет, как я могу заставлять ее? Идиотский вопрос. Я могу делать все что захочу, и ей меня не остановить. Ко всему прочему, она всего лишь маггла. Ради Бога, разве она заслуживает хоть каплю сострадания или жалости? – Пытаешься игнорировать меня, грязнокровка? – усмехаюсь я. – Да когда это у тебя получалось? Она судорожно всхлипывает, стоит мне приблизиться к ней и заставить ее посмотреть мне в глаза. В ее взгляде – немая мольба оставить ее в покое… Но во мне не осталось жалости. Ни капли. Она подтолкнула меня к этому. И я не собираюсь щадить ее. С другой стороны, а я вообще когда-либо щадил ее? Бог мой, да ей, должно быть, ненавистно дышать со мной одним воздухом. – Ты ненавидишь меня? – шепчу я. Зачем я спрашиваю? Определенно, да – и еще как! Только вот мне не очень-то и хочется, чтобы она подтверждала это. – Да, – я едва слышу ее тихий шепот. И все же ее ответ каким-то образом заставляет меня почувствовать себя намного легче. – Я так и думал. После всего, что я сделал с тобой, в этом нет ничего удивительного, – зловеще скалясь, склоняюсь к самому ее лицу. – Я заставлял тебя истекать кровью, кричать и плакать. Ты просто не можешь испытывать ко мне что-то, кроме ненависти. Я мог бы продолжать говорить гадости, чтобы ее ненависть ко мне крепла и росла, возводя между нами нерушимую стену, но от моих слов ее окаянные глаза вновь наполняются слезами. Будь она проклята! Я могу вынести ее ненависть, но слезы… Этого я не переживу. Больше не переживу. Отпускаю ее и отворачиваюсь. Она не должна видеть, какой эффект на меня производят ее слезы. Богом клянусь, я ненавижу ее. Почему она все усложняет? – У вас был выбор, – шепчет она. Ох, ну почему она так упорствует? Почему? Должна же она понимать, что просит о невозможном. Поворачиваюсь к ней. – Что? – Вы не обязаны были делать это, – ее голос дрожит. – Вы могли отказаться, когда Волдеморт отдал приказ пытать меня. Кроме того, вы часто делали это и без прямого на то приказа. Вы причиняли мне боль, чтобы приучить меня к мысли, что я ниже вас. Неужели это так удивительно, что теперь я ненавижу вас? Ну вот. Стоит передо мной, как… Она считает, что у нее есть право судить меня за то, что я делал, хотя в большинстве случаев у меня не было выхода? – Ах ты, сучка. Думаешь, я не желал другого? Думаешь, я… У меня нет слов, и это выводит меня из себя. А она стоит и смотрит на меня с таким несчастным видом, но в ее глазах мелькает тень гордости за свои слова. С меня хватит. Все закончится сегодня. В два шага я настигаю ее и, схватив за горло, толкаю к стене. – Что ты делаешь? – почти с отчаянием шепчу я. – Что ты со мной делаешь? Ослабляю хватку, чувствуя ее дрожь. Спокойно. Все под контролем. Накрываю ладонью ее грудь, другой рукой крепко сжимая ее талию, притягивая ближе к себе, и просовываю колено между ее ног. Она вырывается, пытается оттолкнуть меня. Проклятая девка, она сама виновата в этом. – Пустите, – жалобно стонет она, но мне плевать. Не отпущу. Не теперь, когда она в моих руках. Прижимаюсь к ней сильнее, и она стискивает кулачки на моей груди, но я уверен, что ее тело откликается на мою близость, едва заметно подаваясь навстречу. Ее глаза широко распахнуты, и в них плещется животный ужас, но она не может отрицать, не может отвергать… А даже если и так, это не имеет значения. Она грязнокровка. И ее мнение ровным счетом ничего не значит. Но… она должна… иначе зачем она подталкивала меня к краю раз за разом? – Прошлой ночью я думал, что ты умрешь, – понизив голос, произношу я. – И я очень надеялся, что этого не случится, потому что, если бы ты умерла, я бы никогда… Нет. Нельзя давать ей понять, что она выиграла. Это моя прерогатива, не ее. Пора бы ей уже смириться с этим. Она дрожит. И это дает мне время подумать. Возможно, мне следует остановиться. Она же еще ребенок… Нет. Она заслужила страдания за то, как низко заставила меня пасть. – Ты сама виновата в этом, Гермиона. Ее зрачки становятся еще шире, но я уже склоняюсь к ней, видя перед собой лишь ее губы, накрывая их своими, наконец-то… Она чуть приоткрывает рот, впуская меня, и я вжимаю ее в стену. Я знал. Знал, что не я один жаждал этого. Она проигрывает битву так же, как я стал сдавать позиции еще несколько недель назад. В ее порывах сквозит неуверенность. Она так отличается от женщин, которых мне доводилось соблазнять. Ее движения медленны и нерешительны. И на мгновение мне хочется убаюкать ее, прижав к себе. Успокоить ее… Нет, ни за что. Ни утешения, ни жалости к грязнокровке. Перехватываю ее запястья, прижимая их к стене над ее головой, и настойчивей толкаю коленом между ее ног, и… – Господи Боже мой! – она стонет, и это невыносимо. Я должен видеть ее. Прерываю поцелуй, поддевая пальцами вырез ее платья, и стаскиваю с ее плеч ненавистную материю. Она пытается прикрыться, но я вмешиваюсь, вновь прижимая ее руки к стене, пожирая взглядом ее тело. Вот и все. Я должен обладать ею сегодня. Не думаю, что намеревался сделать это, когда целовал ее, но я слишком долго ждал… Возвращаюсь к ее лицу: губы покраснели и набухли. – Вы не можете, – она словно напоминает мне. – Действительно, не могу, – выдыхаю я, обнимая ее талию, притягивая к себе, жадно целуя, и – Господь свидетель! – ничто в мире не способно остановить меня в этот момент. Первобытный инстинкт толкает меня вжать ее в стену и целовать с такой яростью, что совсем скоро я смогу почувствовать вкус ее крови на губах. Отстраняюсь, и ее колени подгибаются, но я не даю ей сползти по стене, бережно подхватив на руки. Несу ее к кровати, укладывая поверх покрывала. Нависаю над ней, лаская взглядом ее обнаженную грудь, а затем провожу рукой по выступающим ребрам, выше, к небольшой груди, задеваю пальцем сосок. – Пожалуйста… – умоляюще шепчет она. – Чего ты хочешь? – выдыхаю я. Она медленно мотает головой из стороны в сторону, пока я продолжаю теребить сосок. С каждой секундой во мне растет отчаяние. – Отвечай, – я должен быть терпелив. – Я хочу, чтобы вы прекратили, – чуть ли не плача произносит она, потеряв, впрочем, всякую надежду. Прекратить? Остановить это? Она в своем уме? Она понятия не имеет, о чем просит. Наклоняюсь ближе. – Если бы ты по-настоящему хотела этого, ты бы сказала об этом в самом начале, – и я снова целую ее, чувствуя ее язык, скользящий мне навстречу, как бы доказывая мою правоту. Нет. Надо остановиться. Иначе пути назад не будет… Но после такого мы уже не сможем притворяться, что ничего не было. – Я никогда… то есть… – запинаясь произносит она. И краска стыда заливает ее лицо. Мне хватает секунды, чтобы понять. Я буду у нее первым. Это… я ожидал этого, но… Это означает, что она будет вечно принадлежать мне. Никто не сможет взять то, что принадлежит мне. Полностью стягиваю с нее платье, любуясь ее грудью, гладкой блестящей кожей и манящей темнотой между ног… Раздеваюсь, стараясь не торопиться. Как же долго я ждал этого! Едва моя одежда падает на пол, она перекатывается на бок в попытке улизнуть от меня, но я успеваю поймать ее, сомкнув руки на ее талии, прижав ее к кровати. – Пожалуйста, – всхлипывает она, – пожалуйста, отпустите! И вновь откуда ни возьмись во мне просыпается жалость. Проклятье! Почему она оказывает на меня такое воздействие? Что ж, если она думает, что сейчас я могу остановиться, тогда она полная дура. – Нет, – шепчу я, накрывая ладонью ее грудь. – Теперь, когда я получил тебя, я уже ни за что не отпущу… Целую ее, пощипывая сосок, ловлю ртом ее всхлипы, и эта мука становится невыносима. Со стоном углубляю поцелуй, терзая ее губы, кусая их, пока не чувствую вкус крови. Ее крови. Это должно бы отрезвить меня, но я не могу остановиться. Она вырывается, но я крепко держу ее. А если все же она не хочет… Нет. Она хочет. Я точно знаю. Но этого недостаточно. Она тоже должна знать. Я не могу позволить ей думать, что она победила. Медленно опускаю руку, прочерчивая пальцами дорожку от ее груди по впадине живота и ниже, между ее ног. Прервав поцелуй, смотрю в ее глаза: в них столько мольбы!... – Ты всегда говорила, что не принадлежишь мне целиком, – жестко бросаю я. – Утверждала, что никогда не будешь моей. И я задавался вопросом, что могло бы заставить тебя изменить свое мнение? Она выгибается, когда я смыкаю большой и указательный пальцы, на ее щеках выступает румянец. Смирение или нежеланное наслаждение? В любом случае, она пытается отвернуться от меня… Ну уж нет. Она будет смотреть на меня. Она не закроет глаза, представляя кого-то другого на моем месте. Если уж я могу жить с ненавистью к самому себе, то она – тем более. Крепко беру ее за подбородок, поворачивая к себе так, чтобы она смотрела мне прямо в глаза, пока я буду ласкать ее. Медленно двигаю пальцами, исследуя, и ее дыхание учащается, щеки алеют… От всей души надеюсь, что для нее это поистине острейшая пытка из всех. Тогда она может понять, каково мне, когда я каждую проклятую ночь не могу заснуть, думая о ней. Ускоряю движения, она закусывает губу, и в следующее мгновение ее тело напрягается: в широко распахнутых глазах застыла мольба, но тело уже предает ее… Наконец она закрывает глаза, и по ее телу пробегают судорожные волны, дыхание затрудняется, и я понимаю, что победил. Она увязла в этом, так же как и я. Отпускаю ее лицо. Она продолжает лежать на спине, тяжело дыша, и ее грудь вздымается и опускается. Она должна быть моей: прямо сейчас. Я очень долго ждал этого, и теперь, когда она лежит передо мной в таком виде… я не могу просто взять и уйти. Наклоняюсь к ней, чтобы закрепить свой триумф. – Ты бы никогда не поверила мне, но теперь ты знаешь, что я был прав, грязнокровка. Ты – моя. И снова слезы катятся по ее щекам. О, ради Бога! Почему ее слезы так действуют на меня? Не могу их больше выносить. День, когда я впервые заставил ее плакать, был самым светлым днем в моей жизни. Был. Что же случилось со мной? Как грязнокровке удалось сделать меня таким слабым? Ее глаза распахиваются, и в этот миг она выглядит такой… настоящей. Я вижу ее такой, какая она есть на самом деле: не грязнокровка, не ошибка природы, нет, передо мной – девушка. Молодая, наивная, умная, хрупкая, ранимая, но в то же время невероятно сильная. Девушка. Еще толком-то не целовавшаяся. И это для нее не игра – но подлинные чувства. Ее слезы – тому доказательство. Никогда не сталкивался с подобным прежде. Наматываю на кулак ее волосы. – Что ты наделала? – шепчу я. – Как довела меня до этого? Она молча смотрит на меня, в действительности совершенно не понимая, через что я прошел из-за нее, какой опасности она подвергла нас обоих, а теперь еще и это. Я опустился на ее уровень, на одну ступень с такими же мерзкими созданиями, как и она, и все же она продолжает говорить, что ничего не сделала… Ярость мгновенно вспыхивает во мне, и я смыкаю пальцы на ее горле, ощущая судорожные толчки, пока она безуспешно пытается вздохнуть. – Мне следует убить тебя, – рычит во мне гнев. – Грязнокровая сучка, я лучше убью тебя, чем поддамся этому… этому… сумасшествию. Ужас в ее глазах мешается с отчаянием, она пытается что-то сказать, но ни звука не слетает с ее губ. Такая живая и настоящая, и прекрасная в своем первобытном ужасе. Я не могу сделать это. Ослабляю хватку, но прежде чем она успевает сделать вдох, накрываю ее губы своими, глубоко и яростно целуя ее, и она изо всех сил впивается пальцами в мои руки, цепляясь за меня так, словно от этого зависит ее жизнь. Провожу руками по ее бедрам, и ниже, и подхватываю ее ноги под коленями, разводя их в стороны, устраиваясь между ними, а затем отрываюсь от ее губ, глядя в ее расширившиеся от страха глаза. Ну вот и все. Отныне нет пути назад. – Ты моя, – ее зрачки увеличиваются, почти скрывая радужку. – И больше ничья. Навсегда. Только моя. Вхожу в нее, и – Боже! Какая же она горячая… – не могу сдержать стон. Чуть подвигаюсь, чтобы войти в нее глубже, и еще глубже, она кричит, но ее крик умирает у меня на губах, когда я – Господи, в какой по счету раз за сегодня! – целую ее, а она в ответ обнимает меня, впиваясь ногтями в мою спину. Двигаясь в ней, чувствуя ее тесноту, я понимаю, что не смогу прекратить это. Никогда. Я в ее плену, слишком зависим, чтобы когда-либо отказаться и остановиться… * * * Ну вот, с последней застежкой на мантии покончено, и я безуспешно пытаюсь не обращать внимания на дрожь в руках. Подхожу к двери, так и не насытившись, несмотря на то, что после мучительно долгого ожидания я наконец-то получил желанное. Что я сделал с собой? Что я сотворил с ней? Оборачиваюсь, чтобы взглянуть на нее: она лежит на кровати, словно изломанная кукла. Одним резким движением она плотнее укутывается в покрывало, обороняясь даже сейчас, когда все уже случилось. Слезы струятся по ее лицу. Разве не этого я хотел? Нужно наложить на нее Обливиэйт. Заставить ее забыть все, что произошло. Нельзя, чтобы она знала, что покорила меня. Но даже если она не будет помнить, это уже случилось. Потому что я хотел этого. Ее глаза абсолютно пусты. Почему? Нет, не хочу знать. Не могу больше оставаться здесь. Просто не вынесу такого взгляда, словно… в общем, такого. Ненависть, ужас и страх – да даже презрение! – всё что угодно, но только не эта пустота. Поджав губы, поворачиваюсь и выхожу из комнаты, не забывая запереть за собой дверь. Возможно, мне следует… Поворачиваюсь к двери. Она должна знать… Нет. Она никогда не узнает. Прижимаюсь лбом к прохладной деревянной поверхности, до боли сжимая зубы.