Часть 2 Новая встреча.

Тензо, едва заметив, что барьера более нет — будто его и не было вовсе, — рванулся назад, охваченный внезапным, почти животным страхом. Что, если это не случайность? Что, если тьма уже растекается по другим деревням, незримая, как чума? Вернувшись к Какаши, он передал весть шёпотом, но в этом шёпоте звучала такая глухая тревога, что Какаши сразу понял — дело пахнет гибелью. Лицо его стало мертвенно-бледным, и он, не медля ни секунды, приказал всем следовать за ним, а Тензо — остаться, прибрать тело Наруто и вызвать родителей учеников. Но родители Наруто… Они явились сами. Без зова, без вести, будто гонимые каким-то нездешним ветром. Будто сама смерть сына пронзила их души, даже сквозь завесу иного мира. Они стояли теперь перед телом, и в их глазах не было слёз — лишь пустота, страшнее всякого отчаяния. Они знали. Они почувствовали. Тензо, потрясённый, тем временем связался с Цунадой. Голос его дрожал, когда он просил её приехать — проститься. Весть ударила в неё, как нож в сердце. Она рухнула во тьму, в ту бездну, где нет ни времени, ни смысла, лишь бесконечное падение. Но Шизуне, с тихим, почти материнским упорством, вытащила её обратно — и теперь они спешили в Коноху, каждая несла в себе свою боль, свою вину, свою невозможность поверить. А Какаши тем временем допрашивал учеников. Они твердили, как один: «Не знаем, не видели, не понимаем, как это случилось». Но когда очередь дошла до Сакуры — что-то дрогнуло в воздухе. Она металась в словах, голос её предательски срывался, взгляд бегал, будто ища спасения. И тогда Саске активировал шаринган — и правда, как змея, выползла наружу. — Зачем лжёшь? — голос его был тих, но в нём звучала сталь. — Признайся. Это ты убила Наруто. - И она сломалась. — Да! — выкрикнула она, и в этом крике было что-то исступлённое, почти безумное. — Я отравила его! Я не могла больше терпеть, чтобы этот демон жил среди нас! Какаши стиснул зубы. В его обычно равнодушных глазах вспыхнул холодный, смертоносный гнев. — Какой демон? — Тот, что сидел в нём! — она почти завыла, и в её глазах горела какая-то болезненная уверенность. — Я спасла деревню! Я спасла всех! — Ты ничего не спасла, — Какаши произнёс это тихо, но так, что мурашки побежали по коже. — Ты только что развязала войну. И теперь за это заплатят все. Сакура замерла. — Что… что вы говорите? Но ответа не последовало. Ибо родители Наруто уже стояли за её спиной. И в их глазах горело нечто страшнее смерти. Какаши не ответил. Молчание его было тягостным, словно предвещающим нечто неотвратимое. Он медленно подошёл к шкафу у письменного стола, открыл его с каким-то странным, почти церемонным спокойствием и извлёк оттуда свиток. Без лишних слов протянул его Сакуре. — Что… это? — спросила она, и в голосе её уже дрожала тревога, словно она заранее чувствовала, что сейчас прочтёт нечто ужасное. — Мирный договор, — прозвучало холодно, без интонации. — Подписанный всеми пятью великими деревнями. Она взяла свиток, и пальцы её слегка дрогнули. Глаза пробежали по строкам, и с каждым словом лицо её менялось — сначала недоумение, потом сомнение, потом… ужас. Она дошла до последней подписи — размашистой, уверенной, той самой, что ставила точку в войнах. Узумаки Наруто. Руки её задрожали сильнее. Свиток едва не выпал из её пальцев. — Теперь ты поняла? — спросил Какаши. Но Сакура не ответила. Она не могла ответить. Всё внутри её сжалось, будто перед пропастью, в которую она сама же и шагнула. И в этот миг дверь кабинета распахнулась. Вошли её родители. — Хокаге-сама, зачем вы нас вызвали? — спросил отец, и в его голосе звучало скорее раздражение, чем тревога. - Какаши медленно поднял взгляд. — Ваша дочь обвиняется в убийстве Узумаки Наруто. - Наступила тишина. — Глупости! — внезапно рявкнула Мебуки, и в её глазах вспыхнуло что-то дикое, почти звериное. — Наша дочь никогда бы… - Она замолчала на мгновение, будто соображая, а потом вдруг ухмыльнулась. — А если и сделала — то и слава богу! Наконец-то этот демон сдох. Теперь нам не придётся страдать, как шестнадцать лет назад! Её муж молча кивнул. Какаши смотрел на них с каким-то омерзением, с холодным пониманием, что перед ним — не люди, а исчадия, порождения той самой тьмы, что когда-то едва не погубила мир. Он махнул рукой. — Идите. Родители ушли, даже не взглянув на дочь. А Сакуру взяли под стражу. И когда дверь за ней закрылась, в её душе осталось только одно — осознание. Она не убила демона. Она убила того, кто удерживал мир от войны. И теперь всё — началось. На следующий день в Коноху прибыли послы. Не просто гости — судьи. Темари из Песка, холодная и неприступная, с глазами, полными скрытых расчётов. Ао из Тумана, с его пронзительным взглядом сквозь повязку, будто он видел насквозь всю ложь этого мира. Пакура из Ивы, чьи мягкие черты скрывали стальную волю. Эй из Облака, грубый и неумолимый, как гром среди ясного неба. И Мифуне из Железа — молчаливый, но сжатый, как пружина, готовый в любой момент сорваться. Какаши знал, что этот день настанет. И он приготовился. Их провели в зал совещаний — высокий, мрачный, с тяжёлыми шторами, будто нарочно затемнённый, чтобы скрыть выражения лиц. Какаши стоял перед ними, и в его единственном видимом глазе читалось нечто большее, чем усталость. Приговор. — Вы хотите знать причину падения барьеров? — его голос звучал глухо, как эхо в пустом склепе. — Вот она. Он указал на Сакуру. В этот момент дверь отворилась, и вошла Цунаде. Она несла в руках колбу — прозрачную, зловещую, наполненную жидкостью, которая даже сквозь стекло казалась мертвящей. — Яд, — произнесла она, и голос её дрогнул, но не от слабости — от ярости. — Тот самый, что убил Наруто. Я научила её создавать такие яды… для войны. Но не для этого. - Тишина повисла, как петля на шее. Эй внезапно ударил кулаком по столу. — Какаши! — его голос гремел, как буря. — Если ты хочешь сохранить мир — казни её. Или заточи в Хозуки. Выбирай. Остальные молча кивнули. Приговор был единогласным. Какаши закрыл глаза. — Хозуки. - приказал Какаши. Через три дня хоронили Наруто. Одни рыдали. Другие — тихо ликовали. А потом Сакуру, закованную в кандалы, повели прочь. Её родители кричали, требовали, умоляли. Но их голоса никто не услышал. Ибо правосудие — глухо. А возмездие — неумолимо. Тьма. Бесконечная, густая, словно смола, обволакивающая сознание. Наруто брел сквозь нее, ощупывая стены незримой пещеры, где каждый шаг отдавался эхом в пустоте собственной души. Внезапно - свет. И силуэт. "Приветствую тебя, Наруто-кун." Голос, знакомый до боли, прозвучал как удар колокола в тишине. "Не ожидал увидеть тебя снова." "Супер-дед..." Наруто зажмурился, пытаясь осознать происходящее. "И правда... мне всего семнадцать. Как же так вышло?" Воспоминания всплывали обрывками: дом, отдых, Сакура... затем - провал. "Я не понимаю..." Хогаромо смотрел на него с бездонной печалью. "Возврата нет. Перед тобой два пути: Чистый Мир... или новое рождение в ином мире." В этот момент пространство содрогнулось. Появился Другой - золотоволосый, с десятью сияющими крыльями и нимбом, излучающим неестественный свет. "Приветствую, Наруто-кун. Я - Михаил." Его голос звучал как хрустальный звон. "Посланник Божий." "Михаил-сама..." Наруто почувствовал, как что-то сжимается в груди. "Если вы посланник... значит, есть и другие?" "Так есть." Михаил склонил голову. "Но сейчас важнее иное. Две недели назад мне явилось видение - о Возрождении Всевышнего. И я уверен - это ты." Наруто застыл. В ушах зазвенело. "Я?.. Бог?.. Но я всего лишь шиноби, джинчурики девяти биджу..." Его голос прервался. Внезапно все обрело страшный смысл: испытания, боль, одиночество... Быть может, все это было подготовкой? Хогаромо и Михаил переглянулись. В их взглядах читалось нечто, что заставило Наруто содрогнуться. Выбор, который предстояло сделать, был страшнее смерти. Ибо что может быть ужаснее, чем осознать: ты - не тот, кем всегда считал себя? Тьма вокруг зашевелилась, наполняясь тенями прошлого. Наруто закрыл глаза. Впервые за всю свою жизнь - и смерть - он по-настоящему испугался. Тяжелые, словно отлитые из свинца, пальцы Хогаромо сложились в древние печати. Воздух содрогнулся, и из груди Наруто один за другим вырвались девять хвостатых сущностей - не просто звери, а живые воплощения вековых страданий, их глаза полые, как пустые колодцы, наполненные скорбью бессмертных. Михаил шагнул вперед, его десять крыльев едва слышно зашуршали в мертвой тишине этого пограничного мира. "Позволь поведать тебе, Наруто..." - начал он, и голос его звучал как медный колокол, зовущий на исповедь. Нимб над его головой вспыхнул тусклым светом, освещая черты лица, на которых застыла вековая скорбь. "Была великая распря... Три рода существ: демоны, чьи души сгорели в пламени гордыни; павшие, утратившие крылья, но не память о небесах; и мы... ангелы, цепляющиеся за последние лучи истины..." Он сделал паузу, и в этой паузе слышался звон мечей, доносящийся сквозь века. "Триста лет клинки звенели, не зная покоя, пока сами воины не забыли, за что проливают кровь. И тогда..." - его голос дрогнул, "явились они. Драконы. Серебряный, холодный как предательство, и алый, как сама кровь. Они спорили, обвиняли друг друга... и в слепой ярости..." Михаил закрыл глаза, словно вновь переживая тот роковой миг. "Один из них метнул удар - и пронзил самого Господа. Случайно. Бессмысленно. Как камень, брошенный ребенком в гневе..." Нимб погас, погрузив его лицо в тень. "Мы могли уничтожить драконов... но какой ценой?" - прошептал он. "Я принял бремя власти... И мне... мне было видение. О тебе." В мертвой тишине этого не-места Наруто услышал, как его собственное сердце бьется в такт капающей где-то воде. Каждая капля - как вопрос: "Кто я? Жертва? Избранник? Или просто очередная пешка в вечной игре сил, которые мне не понять?" Михаил стоял неподвижно, его крылья чуть трепетали, отбрасывая странные тени на стены этой вневременной пещеры. А перед ним - юноша, в глазах которого отражалась вся боль мира, вся его несправедливость, и... слабая, но упрямая надежда, что даже в этой тьме есть смысл. Наруто застыл в оцепенении, будто погрузившись в глубины собственной души. Время здесь, в этом пограничном мире, текло иначе - минуты растягивались в вечность, а вечность сжималась до мгновения. Его сознание металось между страхом и надеждой, как узник в камере-одиночке, пока Хогаромо не прервал это мучительное раздумье. "Ну что же ты решил, дитя?" - спросил старец, и в его голосе звучала вся тяжесть тысячелетнего знания. "Перед тобой врата новой жизни. Откажешься - обретешь покой Чистого мира." Наруто медленно поднял голову, и в его глазах читалась вся боль сиротства, вся тоска по утраченному теплу. "Я согласен... - прошептал он, - но скажите... есть ли в том мире чакра?" Михаил, чьи крылья мерцали в полумраке, ответил с ангельским терпением: "Чакра и магия существуют там, как и здесь." "А семья?.. - голос Наруто дрогнул, - я не хочу снова быть... одиноким." "Семья будет, - успокоил его Михаил, - но Минато вернуть не в моей власти." Тогда в Наруто проснулась странная, почти болезненная надежда. "А других... других ты можешь вернуть? Названных мною?" "Назови имена, и я поищу их в списках судеб," - отвечал посланник небес. "Мать моя, Кушина... - начал Наруто, и каждое слово давалось ему с трудом, - если не Минато... пусть отцом будет Нагато. А сестрами... Карин и Таюя." Он произносил эти имена как заклинание, как молитву, боясь, что они рассыплются в прах от одного неверного слова. Михаил кивнул, и нимб над его головой вспыхнул ярче. "Хорошо... Но теперь слушай внимательно." Его голос стал торжественным, как орган в пустом соборе. "Три фракции правят тем миром: демоны, падшие и ангелы. У каждой - свой символ, своя игра. Демоны играют в шахматы, где каждая фигура - заложник судьбы. Павшие предпочитают сёги - игру медленного самоуничтожения. Мы же, ангелы..." - он сделал паузу, "мы играем в карты. Где каждая - отражение души." Перед изумленным Наруто возник стол, а на нем - колода, переливающаяся таинственным светом. "Вытяни карту, - прошептал Михаил, - и она станет твоей судьбой." Наруто протянул дрожащую руку, и в этот миг ему показалось, что все его прошлые жизни, все страдания и радости - лишь подготовка к этому единственному выбору. Карты шептались, переливаясь краями, будто предлагая заглянуть в бесконечность возможных судеб... Когда карты легли перед ним, сверкнули две – Король Крестовый и Король Червей. Тишина. Никто не ожидал такого. Даже Михаил, чей взгляд застыл в немом изумлении. — Видишь ли… — наконец заговорил он, и голос его звучал как предостережение. — Перед тобой выбор: крест или черви. Какую масть изберешь – та и станет твоей судьбой. Наруто смотрел на карты. Крест – символ испытаний, жертвы, но и силы. Черви – страсть, любовь, но и боль. — А могу ли я взять обе? Михаил нахмурился. — Зачем тебе обе? — Крест – мой. — Наруто поднял голову, и в глазах его горела неугасимая решимость. — А черви… я отдам маме. - Тишина снова сгустилась, тяжелая, как предгрозовое небо. — Кушина получит Короля Червей. Нагато – туза, ибо он силен духом. Карин – даму, ведь она исцеляет. Таюя – валета, ибо воин. Он говорил медленно, словно взвешивая каждое слово, как бы боясь, что судьба не примет его условий. — Остальные карты… мама найдет достойных. А я… — он коснулся Короля Крестов, — возьму крест. Туза, даму и валета – найду. А цифровые масти… Голос его дрогнул. — Отдам хвостатым. Михаил замер. — Чтобы они не боялись. Чтобы их больше не запечатывали. Тишина. Даже воздух, казалось, застыл, ожидая приговора. Михаил смотрел на него долго, будто видел не юношу, а того, кто стоял за ним – того, чей выбор мог изменить мир. — Что скажете? — спросил Наруто. И Михаил улыбнулся. — Ты уже не просто избранник… — прошептал он. — Ты – тот, кто сам пишет судьбу. Хвостатые переглянулись — в их глазах читалась вековая усталость, смешанная с робкой надеждой. Они кивнули — не просто согласие, а признание. Признание того, что этот юноша, бывший их тюремщик, теперь стал их спасителем. Наруто взял Короля Крестов — карта горела в его руке, как раскаленный уголь. Он вложил её в себя, и в тот же миг что-то сдвинулось в самой ткани его существа. Не боль, не восторг — принятие. Принятие креста, который он добровольно взвалил на свои плечи. Затем он раздал остальные карты — двойку Шукаку, тройку Мататаби, и так далее, до десятки. Каждому — свою долю, свою участь. Не запечатанные в людях, не скованные ненавистью — свободные, но принадлежащие ему. Михаил наблюдал за этим с неизъяснимым выражением — где-то между восхищением и скорбью. — Хорошо, Наруто-кун, — произнес он, и в голосе его звучала тяжесть веков. — Приготовься. - Щелчок пальцев. — Твоя новая жизнь начинается. - И мир растворился.