Последняя месса

“У каждого инструмента есть душа”. Аластор не раз слышал это от органиста церкви Святого Имени Иисуса Христа в своем родном городе. Вера не вызывала в нем возвышенных чувств, Бог не казался кем-то особенным. Но когда трубчатые легкие церкви оживляли ее дыхание, а глубокие звуки ее голоса топили пространство вокруг до самых сводов, Аластор чувствовал себя крохотным, как песчинка, и одновременно необъятным, как Вселенная. Это было и странно, и приятно, немного пугающе. До мурашек по коже, щекочущих в такт стройным переливам аккордов. Самый древний из инструментов несомненно был живым. Была ли у него душа – Аластор был уверен, что да. Касаясь клавиш разложенных перед ним, как свитки, мануалов, чувствуя сквозь тонкие подошвы тугих ботинок каждую педаль, он не переставал удивляться тому, каким послушным может быть этот гигант, если научиться с ним говорить. Язык музыки казался в такие моменты единственно истинным и единственно верным. Именно он вторгался в сердца прихожан, минуя все замки и затворы, именно он поднимал их влажные взоры ввысь и рисовал растроганные улыбки на уставших лицах. В такие моменты Аластор упивался собственной властью над толпой, которая просто игнорировала его существование. Некто, спрятанный за бликами вытянутых витражей, за ликами святых, застывших в холодном камне, за идеальной геометрией церковного нутра. Некто, наполняющий причудливые ряды сверкающих труб раскаленным воздухом, чтобы заставить их повиноваться выбранной мелодии. Он был незрим, как сам Господь, и как сам Господь касался сознаний людей, слитых воедино магией, которой не было названия. Он наблюдал за ними свысока, из-за собственного подобия облаков, и потому был далек от них не только духовно, но и физически. Мать, вытирая слезы гордости, целовала его раскрашенную пестрыми веснушками смуглую щеку, но лишь частичка ее возвышенного счастья передавалась ему. Лишь капля из океана, к которому он принадлежать не хотел, повинуясь упрямому чувству противоречия. Одиночество сопутствовало ему всегда. Даже когда рядом была мама. Даже в период дружбы с Винсентом. Какая-то часть него всегда была одинока и не понята другими. И это не казалось трагедией. Трагедия случилась потом. Вечерняя месса подходила к концу. Замигавший нервно свет одного из десятков светильников, составлявших строй громоздких люстр, потянул за собой остальные. Будто волной накатил мрак, вплоть до алтаря, искажая знакомое пространство до неузнаваемости. Наступила тишина. “Дорогой Винсент, Я занимаюсь глупостью, посвящая свои записи тебе, потому что ты их никогда не прочтешь. Но как всякий уважающий себя рассказчик, я привык иметь подле слушателя, каким бы он ни был иллюзорным. Если бы ты был рядом, уже выставил бы меня на смех, и хотел бы я посмеяться вместе с тобой, но все, на что я теперь способен, – улыбка, лживая и пустая. С некоторых пор я ненавижу зеркала, я убрал их все из дома, избавился от всего, что могло бы послужить им достойной заменой. Никакие святые слова не способны исправить того, что я натворил, если бы могли – на сей раз я к ним бы прислушался. Весь мир пропитан ложью. Моя для тебя – во спасение. Единственным оправданием мне может быть то, что я действительно всем сердцем любил свою мать. Когда ее не стало, я не мог смириться с этим фактом, я сделал глупость, за которую, наверное, расплачиваться придется всю оставшуюся жизнь. То, что живет во мне, не демон и не отговорка. Его не изгнать святой водой и крестом. У него есть имя, у него есть сила, которую сложно объяснить рационально, и он не намерен меня отпускать. А я не готов отпустить его, пока не буду уверен, что все мои старания и правда не имели никакого смысла. Сколько душ мне придется скормить ему, прежде чем этот момент настанет? Я боюсь оказаться правым на этот раз. В Новый Орлеан мне больше нет дороги, а мой первый орган, если верить слухам, замолчал навсегда. Равносильно ли это смерти человека? Для меня да. Я совру, если скажу, что не скучаю. Терять что-то сложнее, чем обрести, теперь я понимаю. И чем больше приложено усилий, чем больше счастливых моментов остается в памяти, тем больнее вырывать из себя прошлое, скармливая собственной жажде обладать большим. Теряя при этом и то, чего достигнуть не в силах. Я никогда не попрошу у тебя прощения, а ты никогда не сможешь простить. Прежде я думал, что это просто невозможно, ведь мы ссорились тысячу раз, и каждый раз сходились снова. До сих пор я иногда обращаюсь к кому-то рядом, обнаруживая через мгновение, что я совершенно один. Однажды я привыкну, не знаю, правда, сколько потребуется времени. Мне очень жаль. Но, наверное, тебе было полезно через это пройти. В этом мире еще не раз ты встретишься с несправедливостью, с необходимостью принять удар с неожиданной стороны. Как бы там ни было, это точно лучше участи, которая постигла всех тех людей”. Звуки резали остро и исступленно. В них не было больше плавности, только пронзающее насквозь осуждение. Одно и то же произведение никогда не исполнишь одинаково. У одной и той же мелодии может быть бесконечное количество оттенков. Это была агония на кончиках горящих пальцев – почему-то ему звук органа причинял нестерпимую боль. Если у каждого инструмента есть душа, ее тоже возможно поглотить. Аластор помнил как в тумане кричащую фальшь в старинных трубах. В тот день он нашел способ заглушать в себе чужое сознание, но перед этим пришлось пожертвовать тем, чем он жертвовать не имел права. Витражные блики сложились на полу в единую картину, вытянулись густые тени, накрывая будто одеялом длинные ряды деревянных скамей. Богу было все равно, Бога здесь не было. Его дети были отданы на съедение силе, не имевшей к нему никакого отношения, и он закрыл на это глаза. Орган маленькой церкви при Этвуде не обладал той же мощью, что тот, который несколько лет назад исполнил свою последнюю погребальную мессу. Его голос был тише и скромнее, и прихожан здесь никогда не было слишком много. Однако пальцы жгло с той же силой, и с той же силой проклятия бились в груди. Аластор не верил в то, что Бог соизволит протянуть ему руку помощи, даже если он очень попросит. Матушка бы сказала иначе. Винсент тоже. Но они не видели того, что видел он. Красным росчерком в обманчиво правдивом отражении. Теряя частичку себя безвозвратно капля за каплей. И складывая очередное перо в увесистый том Библии, которую до сих пор помнил наизусть. Слово к слову, прах к праху. Аминь