Часть 1

Наблюдение с чердака Летняя жара в последний день августа стояла удушающая, словно сама природа пыталась задушить всё живое под предлогом хорошей погоды. Тёмно-багровые розы, цвета свежепролитой венозной крови, повяли и скорбно склонили свои головки. Мортиша с лёгкой улыбкой срезала их, любуясь надломленной красотой увядания. Бабуля варила какие-то охлаждающие зелья, Пагсли попытался сунуть туда нос, и потом сутки ходил с инеем на лице, едва шевеля губами. Гомес, словно не замечая жары, фехтовал с Фестером или Вещью, говаривая, что его бодрит эта погода. Уэнсдей стояла у огромного слухового окна на чердаке особняка Аддамсов. В руках она держала арбалет. Целью было чучело, одетое в костюм весёлого клоуна, свисавшее с ветки старого кипариса. Клоуны – это особо ценная добыча – так она считала. Свист болта, глухой удар в район солнечного сплетения набитого соломой противника. — Не совсем в яблочко. Надо повторить. Уэнсдей механически взвела арбалет, её лицо не выражало ничего, кроме скуки. Может, стоит, перевесить в другое место? Или… пригласить Пагсли?.. Её взгляд скользнул по пейзажу за окном и задержался на соседнем особняке. Дом, сумрачный особняк в викторианском стиле, много лет стоявший пустым, заброшенным, с заросшим садом, с заколоченными окнами, увитый плющом и диким виноградом. Можно представить, что по пустынным комнатам ходит чья-то неупокоенная душа. К воротам, покрытым налётом ржавчины и высохшим плющом, подъехал автомобиль. Это был длинный, угольно-черный «Паккард» конца 30-х годов, больше похожий на катафалк, чем на средство передвижения. Он замер у ворот, словно памятник самому себе. Уэнсдей приподняла бровь. Это уже было… интересно. Затем из водительской двери вышла женщина. Высокая, худая, в платье цвета воронова крыла и с такой же чёрной, как смоль, шляпке с вуалью, скрывающей верхнюю часть лица. Её движения были плавными, точными и безукоризненными, как у хирурга, готовящегося к вскрытию. С пассажирского места выбралась девочка. Лет тринадцати, с кожей фарфоровой бледности и тёмными, почти синими волосами, собранными в строгую, но изящную причёску. Она была одета в строгое платье темно-синего цвета с высоким воротником и кружевными манжетами, выглядевшее старомодно, но безупречно стильно. Они не разговаривали. Они обменялись одним лишь взглядом, кивком, и начали разгружать ящики. Ящики были деревянными, с надписями «Осторожно! Стекло!» и «Хрупкое». Девочка несла их с такой осторожностью, будто внутри было что-то живое, очень хрупкое, и вместе с тем невероятно опасное. Уэнсдей опустила арбалет. Её интерес был окончательно и бесповоротно переключён. Новые соседи не выглядели скучными. В них была тайна. В тот же вечер за ужином, где основным блюдом был запечённый угорь в соусе из чернил каракатицы, Уэнсдей поделилась наблюдением. — В доме по соседству поселились две мрачные музы, — произнесла она, отодвигая тарелку с пудингом, который дёргался. — Похоже, они перевозят коллекцию заспиртованных грехов. — О, новые соседи! — воскликнул Гомес, откладывая сигару. — Как романтично! Держу панихиду... тьфу, пари, у них прекрасная кредитная история! Или, по крайней мере, интригующе плохая! Не так ли, preziosa? Мортиша Аддамс, накалывая кусочек угря на вилку, задумчиво сказала: — Я видела их почтовый ящик. Фамилия «Беннет» смотрится на нём изумительно. Очень лаконично. Как имя на надгробии. И эти готические буквы… C'est délicieux! — Тиш… твой французский… — Гомес раздул ноздри в восхищении. — Это так волнующе. — Может, они призраки? — надеждой в голосе просипел дядя Фестер. — А, Уэнсдей? Может, они умерли по дороге и просто не заметили? — Сомневаюсь, — холодно парировала Уэнсдей. — Призраки обычно более бестактны и не заботятся о перевозке материального имущества. Они просто просачиваются сквозь стены и начинают стонать. Это лениво. — Может, сходить к ним? — предложил Гомес. — Занести пирог с волчеягодником в знак приветствия? Старинная традиция соседского гостеприимства! — Я подумываю нанести визит вежливости, — заявила Уэнсдей. — Лично. Сад Теней Прошло несколько дней. Уэнсдей продолжала наблюдения. И это было... познавательно. И интригующе. Дом Беннетов всё ещё напоминал мрачного молчаливого стражника, но его сад преобразился. Сорняки были безжалостно удалены, земля вскопана, и на аккуратных грядках, окаймлённых тёмным камнем, уже красовались новые посадки. Но это точно не были розы или георгины. Сам особняк не перестал быть менее мрачным, однако в нём появилось ощущение… жизни? Обитаемости? Верно. Мелкие изменения, придающие этому месту свою изюминку. Ну что ж. Пришло время для разведки. Уэнсдей, облачённая в своё обычное чёрное платье с белым воротничком, двинулась в путь. Её сопровождала Вещь, нервно постукивая пальцами по её плечу. — Успокойся, — сухо сказала она. — Если они окажутся каннибалами, я пообещаю им тебя на помолвку. В прямом смысле. Калитка перед домом Беннетов была старой, кованой, с узором в виде сплетающихся шипастых стеблей без цветов. Уэнсдей протянула руку, собираясь было толкнуть её, но та отворилась сама, издав долгий, мелодичный скрип, больше похожий на стон уставшей души. Это было… стильно. Решительно шагнув на выложенную мелкими тёмными камушками дорожку, она глубоко вдохнула, присматриваясь, прислушиваясь. Воздух на территории был другим. Густой, тяжёлый, напоенный ароматами, от которых слегка кружилась голова. Сладковатый запах гниющей древесины, горькая полынь, терпкий, почти металлический дух влажной земли и чего-то ещё, цветочного и пьянящего. Очень… вдохновляюще. Уэнсдей шла по узкой дорожке, и её глаза, тёмные и горящие, словно угли, с жадностью выхватывали знакомые очертания. Вот высокие, колокольчатые цветы наперстянки, вот кружевные зонтики болиголова, тёмно-синие, почти чёрные цветы аконита, похожие на шлемы воинов-теней. Белена с её грязно-желтыми, покрытыми прожилками, похожими на тёмные вены, цветами. Это был не сад. Это был арсенал. Аптекарский огород дьявола. Её внимание привлекло семейство грибов, росшее у подножия старого пня. Небольшие, коричневатые, с тонкими ножками. Они выглядели скромно и невзрачно, что в мире грибов всегда было верным признаком смертельной опасности. Как изумительно. Уэнсдей наклонилась, чтобы рассмотреть их поближе. — Привет, малыши, — прошептала она с предвкушением. — Вы выглядите так, будто можете отправить целый приют для сирот в вечный сон. Я восхищена. Но её восторг был прерван чужим вмешательством. Предупреждающий голос Над её головой раздался спокойный, мелодичный голос, в котором не было ни укора, ни удивления, лишь констатация факта: — Я бы не советовала. Galerina marginata. Печень откажет быстрее, чем ты успеешь осознать, что твой последний обед был так себе. Даже по самым оптимистичным прогнозам. Уэнсдей выпрямилась с видом эксперта, которого отвлекли от важного исследования. Перед ней стояла та самая девочка. Вблизи она казалась ещё бледнее. Глаза у неё были светлыми, почти прозрачными, как лёд, и смотрели они прямо и без страха. В руках она держала садовый секатор, лезвия которого были испачканы землёй и соком растений. — Смерть от печёночной недостаточности – это банально, — парировала Уэнсдей, смерив девочку взглядом. — Я предпочитаю нечто с более... выразительной симптоматикой. Судороги, пена изо рта, временное помутнение рассудка. Эстетично. Уголки губ девочки дрогнули в подобии улыбки. — Мама говорит, что важно не шоу, а результат. Тихий уход оставляет меньше следов и... вопросов от не в меру любопытных полицейских. — Здравая мысль, — кивнула Уэнсдей. — Уэнсдей Аддамс. — Моргейз Беннет. — Девочка сделала лёгкий, почти невесомый кивок. — Вы нанесли визит. Это любезно с вашей стороны. Большинство предпочитает слать письма с угрозами или подбрасывать дохлых кошек через забор. — Это примитивно. К тому же, кошки – ценный ресурс для воскресительных ритуалов. Растрачивать их на соседей расточительно. Моргейз внимательно посмотрела на Уэнсдей, и в её ледяных глазах мелькнул огонёк интереса. — Вы хотите осмотреть сад? Мама как раз заварила чай. Он, конечно, с цикутой, но мы всегда можем найти что-то... более нейтральное. Для гостей. — Цикута – приемлемо, — сказала Уэнсдей. — Она вызывает восхитительные спастические сокращения лицевых мышц. Это напоминает мне мою улыбку. На этот раз Моргейз улыбнулась по-настояшему. Это была холодная, острая, как лезвие бритвы, улыбка. — Тогда пройдёмте. Только, пожалуйста, не наступайте на молочай. Он ядовит, и он жалуется маме, когда его мнут. — О, тогда вы оцените мамину Клеопатру. Только будьте осторожны – она может слегка придушить от переизбытка чувств. Уэнсдей вернула улыбку. Чай с ароматом цикуты Внутри дома пахло сушёными травами, воском и странной, сладковатой пылью, которую не могли удалить никакие уборки. Пучки сухих растений висели под потолком, словно своеобразное украшение, дополняя старинные винтажные люстры. Полки были заставлены банками и склянками, в которых плавали корешки, ягоды и другие, менее опознаваемые, но явно органические образцы. В камине, несмотря на жару, тлели поленья, издавая аромат можжевельника. Миссис Беннет сидела в кресле-качалке, накрытом лоскутным покрывалом, на её плечах была вязаная шаль. Она сняла шляпу, и Уэнсдей увидела её лицо – строгое, красивое, с высокими скулами и тёмными глазами, в которых стояла тихая, неизбывная печаль. Она была похожа на старую гравюру, изображающую скорбящую вдову. — Мама, это наша соседка, Уэнсдей Аддамс, — представила Моргейз. — Элоиза Беннет, — женщина кивнула, её голос был низким и бархатистым, как шорох савана по земле. — Очень мило с вашей стороны посетить нас, дитя. Моргейз, принеси, пожалуйста, угощение для нашей гостьи. Чай был подан в тонких фарфоровых чашках с позолотой, которая давно потускнела. Он был тёмным и пах полынью. На тарелке лежало печенье странной формы: одни были с розовой глазурью, другие – с шоколадной крошкой. — Надеюсь, вы не боитесь экспериментировать со вкусами, — сказала миссис Беннет, протягивая тарелку Уэнсдей. — В розовой глазури есть нотки Digitalis purpurea. Для остроты восприятия. Заставляет сердце биться... осознаннее. А в этих с шоколадными чипсами – микроскопическая, совершенно безобидная доза Amanita muscaria. Для... полёта мысли. Но не волнуйтесь, доза рассчитана так, чтобы вызвать лишь лёгкую эйфорию и, возможно, цветные сны, а не необходимость прочищать желудок. Уэнсдей взяла печенье с розовой глазурью и откусила маленький кусочек. Вкус был сладким, с горьковатым, почти миндальным послевкусием. Она почувствовала, как учащается её пульс, и мир вокруг стал чуть более чётким и контрастным. Изумительно. — У вас восхитительно лёгкая рука, миссис Беннет, — дала свою оценку Уэнсдей. — Обычно люди перебарщивают с мускарином, и получается просто вульгарно и предсказуемо. А это... изящно. Элоиза Беннет впервые взглянула на Уэнсдей с неподдельным интересом. — Вы разбираетесь в фитотоксикологии, дитя? — Это хобби, — скромно ответила Уэнсдей. — Наравне с пытками моего младшего брата и стрельбой из арбалета по живым мишеням. — Разностороннее развитие – это прекрасно, — одобрительно кивнула миссис Беннет. Они провели за беседой ещё с полчаса. Говорили о преимуществах белладонны перед атропином синтетического производства, о том, как лучше всего сушить болиголов, чтобы сохранить все его свойства, и о том, что современные кладбища страдают от вопиющей бедности флоры. Прощаясь, Моргейз вручила Уэнсдей небольшую жестяную коробочку. — На дорожку. Мама испекла немного больше, чем планировала. На случай, если вам станет скучно на уроке математики. Уэнсдей поблагодарила и направилась к выходу. Вещь, сидевший у неё в кармане, весь этот час не шевелился, что было высшей оценкой обстановки. Дегустация у Аддамсов Вечером того же дня семейство Аддамсов собралось в гостиной вокруг коробки с печеньем, как вокруг рождественского гуся. Даже Ларч стоял в дверях, его неподвижное лицо выражало почти живую заинтересованность. — О, позвольте мне, mi querida! — воскликнул Гомес, вооружившись лупой и маленькими щипчиками для сахара. Он аккуратно извлёк одно печенье с розовой глазурью и положил его на бархатную подушечку. — Смотрите, смотрите все! — он поднёс лупу. — Идеально ровный слой глазури. Ни потёков. Чувствуется рука мастера! La más hermosa... — Попробуем? — предложила Мортиша, беря в руки длинный серебряный нож для вскрытия писем. — La vie doit toujours être pleine de risques… Они разрезали печенье на шесть идеально ровных частей. Каждый взял свой кусочек. Наступила торжественная тишина. — Digitalis purpurea! — с придыханием произнёс Гомес, и его глаза увлажнились от волнения. — Чувствуете этот сладкий, почти сердечный привкус? Они используют старинный рецепт! Возможно, даже дореволюционный! О, это напоминает мне моего дедушку... он скончался от остановки сердца при виде счётов от адвоката... Это так романтично! Bellissimo! — И идеально рассчитанная доза, — добавила Мортиша, с наслаждением прикрыв глаза. — Достаточно, чтобы вызвать лёгкую аритмию и восхитительное ощущение надвигающейся гибели, но не достаточно для чего-то по-настоящему неприличного, вроде вызова скорой помощи. Это настоящее искусство. C'est effarant! Пагсли, которому тоже перепал кусочек, через минуту начал слабо светиться в темноте бледно-зелёным светом. — Смотрите! — обрадовалась Уэнсдей. — Amanita muscaria! Он светится. — Восхитительный побочный эффект! — ахнул Гомес. — Теперь его можно использовать как ночник! Или как приманку для заблудших путников в тумане! — Общение одобряю, — заключила Мортиша, доедая свой кусочек. — Эти люди явно знают толк в гостеприимстве. Мы должны ответить им тем же. Аддамсы согласились с этим мнением. Взаимные визиты На следующий день Аддамсы всей семьёй нанесли ответный визит. Гомес принёс бутылку абсента выдержки 1890 года, который, по его словам, «был свидетелем трёх самоубийств и одного неудачного воскрешения». Мортиша – корзину своих фирменных «Объединяющих кексов», скреплённых паутиной, сплетённой её тарантулом. Приём был столь же тёплым, сколь и мрачным. Гомес и миссис Беннет уселись в кабинете и с упоением обсуждали историю ядов в европейской политике, начиная с Борджиа. — А эта ваша наперстянка... — восхищённо говорил Гомес. — Просто, элегантно, невозможно доказать! В отличие от этого вульгарного мышьяка! — Мышьяк — для деревенских знахарок и неучей, — кивнула Элоиза, наливая ему ещё абсента. — Он груб. У него нет... изящества. А вот правильный гриб, поданный в нужный момент... это симфония. Мортиша и Элоиза обменялись рецептами. Мортиша делилась секретом бальзамирования при помощи редких тропических муравьёв, а Элоиза – способом приготовления успокоительного сиропа из корней мандрагоры. — Крики корня при выкапывании – это, конечно, классика, — говорила Мортиша, — но такой трудоёмкий процесс. — Это медитативно, — парировала Элоиза. — А настойка получается гораздо насыщеннее. К тому же, их крики так прекрасно гармонируют со скрипом старых половиц по ночам. Дядя Фестер, решив проявить галантность, попытался приударить за миссис Беннет, предлагая ей посмотреть на его коллекцию электросхем и «немного пошутить с трансформатором Теслы». Элоиза вежливо отказалась, предложив ему вместо этого вдохнуть аромат своей новой настойки из дурмана. — Это успокаивает нервы, мистер Фестер, — сказала она. — Вы перестанете дёргаться. Ненадолго. Ларч стоял в углу и, кажется, нашёл родственную душу – огромное, покрытое пылью чучело ворона, которое смотрело на него с таким же немым презрением. Моргейз, неслышно подойдя, мягко заметила, что «Каннингем всегда был душой их дома, где бы этот дом ни был». И получила в ответ вежливый кивок. Сопровождаемый учтивым гудением. В итоге, оставив взрослых обсуждать их темы, девочки удалились в сад Моргейз, где провели время, составляя рейтинг ядов по эффективности и эстетике вызываемых симптомов. Уэнсдэй получила несколько горшков с отростками и рекомендациями по уходу. Вечером Аддамсы ушли, получив взамен банку варенья из волчьих ягод и открытое приглашение приходить, когда угодно. Миссис Беннет и Моргейз были приглашены на ужин в следующую пятницу. Наука и дружба Следующие несколько недель пролетели для Уэнсдей и Моргейз в блаженном, мрачном упоении. Их дружба крепла на почве общих интересов, которые привели бы в ужас любого школьного психолога. Они не ходили в кино и по магазинам. Их свидания проходили в саду Беннетов или в оранжерее Мортиши. Они проводили часы, обсуждая литературу. Эдгар Аллан По считался у них лёгким чтением на ночь. Томас Лиготти – для поднятия настроения. Они устраивали соревнования: чья мумифицированная жаба продержится дольше в кислотном растворе Уэнсдей или в щелочной ванне Моргейз. (Победила жаба Моргейз, но Уэнсдей заподозрила подлог). Они сравнивали эффективность различных ядов при попадании в кровь через укол шипом розы (проект Уэнсдей) против варианта через порез бумагой, пропитанной токсином (проект Моргейз). Шип розы оказался романтичнее, но бумага – практичнее и незаметнее. Впрочем, Беннет-младшая предложила особо утончённый вариант – растянутый по времени – пропитать ядом страницы книги. Ведь многие имеют привычку облизывать пальцы при перелистывании. Уэнсдей оценила коварство такой стратегии. Они могли молча сидеть рядом, читая каталог ядовитых растений средней полосы, и это молчание было комфортнее любой беседы. Небольшой конфликт В середине ноября, когда сад Беннетов окончательно увял, окрасившись в грязно-желтые и багровые тона, на территорию вступил незваный гость. Это был мужчина в слишком тесном костюме, с лицом, выражавшим одновременно надменность и глубокую неприязнь ко всему живому. Он шаркал по дорожке своими дешёвыми ботинками, с презрением оглядывая голые стебли и засохшие соцветия. Уэнсдей и Моргейз наблюдали за ним из-за шторы в гостиной. — Кто это? — спросила Уэнсдей. — Мистер Хогг, — безразличным тоном ответила Моргейз. — Из муниципального совета по благоустройству. Кто-то из «доброжелательных» соседей (она бросила взгляд в сторону аккуратных домиков на другой улице) написал жалобу на нашу «антисанитарию» и «странные растения». В этот момент мистер Хогг громко постучал в дверь. Его тон был грубым и сразу перешёл к угрозам. — ...нарушение параграфа 7Б о содержании придомовой территории! Подозрительная деятельность! Ядовитые растения, угрожающие жизни и здоровью граждан! Или вы всё это выкорчёвываете, или я выпишу такой штраф, что вам придётся продать этот склеп на дрова! Миссис Беннет выслушала его, не проронив ни слова. Её лицо оставалось абсолютно спокойным. — Мистер Хогг, — сказала она своим бархатным, похоронным голосом. — Вы, должно быть, устали с дороги. Позвольте предложить вам чашечку чая. Для утоления жажды праведного гнева. Она исчезла в глубине дома и вернулась с маленькой фарфоровой чашкой. Чай в ней был почти чёрным и пахнуть мёдом и чем-то цветочным, слишком приторным. Хогг, фыркнув, взял чашку и залпом выпил её, чтобы побыстрее закончить этот разговор и выписать предписание. Эффект наступил почти мгновенно. Надменность с его лица сползла, как маска. Его глаза стали пустыми и весёлыми. Он вдруг рассмеялся. — Ха-ха-ха! Знаете, а у вас тут миленько! Уютненько! — Он повертел головой. — И пахнет... приятно! Как на моей первой свадьбе! Та тоже плохо кончилась, ха-ха! Он перестал кричать. Он начал рассказывать анекдоты. Плохие. Он пообещал не только не штрафовать их, но и ходатайствовать о присвоении дому статуса «Исторической и культурной ценности» за «уникальный ландшафтный дизайн». Уэнсдей и Моргейз наблюдали, как он, покачиваясь и напевая, побрёл к воротам. — Datura stramonium? — спросила Уэнсдей. — В чистом виде, — кивнула Моргейз. — С небольшими добавками для усиления чувства благорасположения ко всему живому. Мама говорит, что агрессию нужно гасить её противоположностью. — Он теперь три дня будет думать, что он чайник, — философски заметила Уэнсдей. В этот момент из-за забора послышался одобрительный хохот. Там, примостившись на стремянке, были Гомес и Мортиша Аддамс. Гомес вытирал слёзы восторга. — Браво! — крикнул он. — Браво, миссис Беннет! Классический приём! О, это напоминает мне моего двоюродного дядюшку Байрона! Он тоже как-то раз... Мортиша мягко положила руку ему на плечо, и они вдвоём скрылись за забором, оставив соседок наслаждаться их победой. Пересадка Стоял поздний ноябрь. Воздух звенел от предчувствия скорого снега. Сад Беннетов был гол и пуст, лишь иней серебрил пожухлую траву и голые ветки. Уэнсдей и Моргейз, закутанные в тёмные плащи и шерстяные шарфы, работали в оранжерее – небольшой стеклянной пристройке к дому, где даже зимой цвели самые стойкие и опасные растения. Дело шло к пересадке молодых побегов болиголова. Девочки, надев перчатки из тонкой, но прочной кожи, аккуратно работали садовыми совками. — Твой pH почвы слишком щелочной для этого сорта, — заметила Уэнсдей, внимательно разглядывая землю в горшке. — Он будет капризничать. Медленно наливаться соком. Медленно убивать. Это признак дурного характера. Нужно больше кислотности. — Мама говорит, что терпение – добродетель, — ответила Моргейз, аккуратно расправляя корешки. — Медленная смерть позволяет жертве оценить все оттенки агонии. Это как длинное прощание. Это по-джентльменски. Уэнсдей кивнула, закапывая растение в новый, подготовленный грунт. — Согласна. Мгновенная смерть – это так банально. Как поп-музыка. Ни тебе развития, ни кульминации. — Совершенно верно, — поддержала её Моргейз. — Это должно быть похоже на длинный, затянувшийся оперный финал. Со всеми необходимыми криками, предсмертными хрипами и осознанием полной безысходности. — И чтобы оркестр громко играл, — добавила Уэнсдей. — С соло контрабаса или виолончели. — Обязательно, — улыбнулась Моргейз. Они закончили пересадку и помолчали, глядя на свои работы. Их лица были серьёзны и сосредоточены. Две готические фигурки в застеклённом мире зелени и тишины, нашедшие, наконец, родственные души. Снаружи, со стороны дома Аддамсов, донёсся грохот взрыва, потом радостный вопль Пагсли, за которым последовал одобрительный громкий смех Гомеса. Пахло дымом из трубы и грядущей зимой. Всё было совершенно.