Смерти пределы

Кейл уверен, что спал достаточно долгое время. Отсутствие запаха гари и крови безмерно радовало, заодно наводя на мысль, что он находится в каком-то помещении, а не на поле боя в городе Дождей. Его одежда не была насквозь пропитана кровью, обычно неприятно прилипающей к тонкой коже, только необыкновенная сонливость и гудящая голова вызывали дискомфорт. Сквозь пелену просачивался нескончаемый топот, какая-то речь, которую невозможно разобрать. Хотя эти мелочи вовсе не волновали. Даже стук у головы и пара криков оставались без внимания. Разве это не плод воображения? Без разницы. Для любого дерьма он слишком устал. Даже придя в сознание, которое всё же было мутным, тело не было способно разлепить глаза, голос так же не поддавался контролю, а про конечности можно и не упоминать: они вовсе ощущались чем-то аморфным, походящим на воду со дна Паэрунского озера. Было холодно. Чертовски хотелось спать. Несмотря на всеобъемлющий холод, приятная темнота коварно сковывала, лелея предательское желание сна. Общая усталость заставила прийти к выводу, что просыпаться сейчас совсем необязательно. После всех дел Кейл имеет право на покой. Сам того не заметив, он провалился в забытьё. Когда Хенитьюз проснулся в n-ый раз – коих было некоторое множество, не отпечатавшееся в памяти столь сильно, дабы сосчитать – ясность ума ещё не пришла полностью, однако немного увеличилась. Глаза, хоть и с трудом, удалось приоткрыть секунды на три, прежде чем веки вновь стали неподъемными. Он видел лишь кромешную темень. Тело лежало в неудобной позе. Ему никогда не нравилось спать всю ночь на спине, словно упавшая колонна какого-то дворца. К счастью, голод до сих пор не настиг, что, признаться честно, странно... Когда Кейл ел в последний раз? Это, пожалуй, было давно. Удивительно, но древние силы хранят молчание; отчасти хорошее предзнаменование, оно означает, что ничего серьёзного в происходящем нет. Кейл хочет проснуться, ведь знает, что его детям больно, когда он долго не приходит в себя. Его люди и семья, вероятно, тоже обеспокоены, за что искренне жаль. Все они, без сомнения, заслуживают большего. Он хочет проснуться, чтобы наконец вкусить долгожданную бездельную жизнь, о коей твердит так часто. Она близко. А его сознание, кажется, нет... Кейл снова бесчувственен, ведь желание тела превышает волю в тысячи раз. Пробуждение наступило неожиданно, особенно, после длинного сна о позабытом прошлом, однако его внимание окрепло. Если он не ошибается, силы постепенно, хоть и слишком медленно, собираются в кучку, ожидая возможности вытолкнуть тело из нескончаемой дремы. Но темнота все ещё была сильней. *** Бал в честь победы, который недавно задумывался торжественным событием, охватившим целый континент, плавно перерос в нечто абсолютно мрачное, никак не схожее с образом радости. Даже если по узорчатому полу кружились дворяне, а по залам расплывалась мелодия подстать вальсу, дворец был наполнен чёрным. Платья оставались пышными, а украшения столь же сияющими, что и раньше, однако обычно пёстрые наряды знати сегодня заменяла чернота, явно поддерживающая траур. Открыв празднество замысловатой речью, наследный принц Роана принимал нескончаемые соболезнования, коих слышать и не желал вовсе. Мысленно подмечал, что семья Хенитьюз находится в том же печальном положении, что и он. Отовсюду он слышал перешептывания, сосредоточенные на его дерзком отклонении от традиций королевской семьи, якобы благословлённой Богом Солнца: вместо соответствующего белого костюма, его фигура облачена в чёрный, тот самый цвет, который так нравился его глупому жертвенному младшему брату. Он имеет право и, если понадобится, скажет об этом в лицо. Традиции? Чушь собачья. Альберу никогда не думал, что предпочтёт общению с аристократами сидение у трупа с бутылкой в руках. Но что поделать? Иногда самое неожиданное случается, хотя поверил он в это только после крайне беспардонного появления в жизни одного страшного ублюдка, мастерски сводящего его с ума. Почему бы ему не совершить очередное чудо, вернувшись к жизни? При желании, Кроссман уверен, его донсенг выбрался бы хоть из недр ада. А есть ли у него подобное желание? Неужели ему захочется попрощаться с бездельем? Вряд ли. На балах Альберу обычно не пьёт. Сегодня бокалы в его руках сменялись один за другим. Где-то неподалеку подчинённые Кейла, проигнорировав празднество, до сих пор защищали своего хозяина верой и правдой. Даже если это всего лишь бездушное тело, смердящее холодом. *** Кроссмана, сидящего в тени алтаря, не покидало чувство неправильности. Все шло не так. И как бы это "всё" пошло "так", если потолок его возможностей – разговор с роскошной коробкой на одного? Как бы Альберу хотел поговорить с ним. Сказать: "Соверши чудо, донсен, пожалуйста. Как и всегда. Деньги, золотые таблички – всё это не имеет значения без тебя, поверь. И, чёрт возьми, как хороший отец, позаботься об этих плачущих детях, а?" Нет, не просто сказать, а достучаться. В одном аспекте Альберу, возможно, просто слепо потакал эгоизму, но он не хотел, чтобы люди когда-то забыли про жертвы Кейла, потому медалью героя двух континентов, этой абсурдной вещью, его всё-таки наградили, к сожалению, посмертно. Говоря о смерти, Кроссман искренне надеется, что вознесение не настигло его донсена, иначе пантеон потерпел бы весьма удачные попытки истребления. *** Можно ли считать человека, восставшего из могилы живым? Кто он? Мертвец или живое существо? Это странно. Умирал ли он? Или всё это время находился в глубоком сне? Было ли его тело разлагающимся трупом? Нет, его тело точно не было живым, иначе они бы заметили. Тогда Кейл проснулся бы в мягкой постели, наслаждаясь лаской шёлковых одеял и теплом его милых, но порочных детей. Ах, они, должно быть, видели его труп. Холодный и отчуждённый. Просто кусок мяса со стеклянными глазами, который скоро сгниёт. Кейл помнил, как скорбел о хёнах, о матери, это было ужасно, настолько, что он не мог ни думать, ни плакать, просто существовать оболочкой, лишённой чего-либо человеческого. Ему было больно и страшно. Неужели его дети чувствовали себя так же? Они никак не должны были. Они не заслужили. Но так случилось. Что-то пошло не так, как всегда. Кейл никогда бы не пожалел своей жизни ради благополучия дорогих ему людей, даже если им придётся... придётся испытать его смерть. Он не ручается утверждать, что те чувствовали, но, вероятно, это было больно. Кейлу жаль. Хенитьюз снова открыл глаза, прекрасно зная, что мир встретит его темнотой. Он так же хорошо понимает, что на его гроб не поскупятся, точнее уже не поскупились, и открыть его будет чрезвычайно сложно. Первыми на ум пришли древние силы. Всё это время они молчали, но при том по-прежнему принадлежали его фундаменту. Судя по ощущениям – опять же, весьма странным – они не спали и не были запечатаны. Они просто не могли говорить, временно, скорее всего, ненадолго, что, естественно, радует. В подтверждение раздумьям его лицо пощекотал знакомый ветерок и не было никаких сомнений, что это древняя сила. Как ни посмотри, сквозняк в гробу – немного... нелогично. Кейл осёкся, только вспомнил, где обычно хоронят людей. Под землёй. Хах, придётся хорошо поработать, если это так. Супер камень – древняя сила атрибута земли, очень нужная сейчас. Хенитьюз плотнее закрыл глаза, сосредотачиваясь, в попытке проанализировать местность. Ха... Гроб был не под землёй, наоборот, даже на несколько метров выше неё, однако вокруг ощущался камень. Да, это была какая-то большая комната, ближайшая стена которой была очень неровной, скорее всего какие-то скульптуры или лепнина. Где его, чёрт возьми, похоронили? Он рассчитывал на семейное кладбище Хенитьюз, даже если выбраться было бы сложнее. Что же, скорее всего, это мавзолей или его аналог. Где ещё будет гроб с трупом лежать, если не там? Ладно, пока надо радоваться тому, что задуманное можно совершить легче. Свобода уже близко. Впервые с момента первого пробуждения он улыбнулся. Кейл выставил руки вперёд, уперевшись в крышку, ветер, пробившись сквозь щели, снёс её, отбросив в сторону. Грохот заполнил всё помещение, на секунду создавая ощущение землетрясения, крышка действительно была увесистой; неудивительно, учитывая, что сделана она из мрамора. Ворчать на непредусмотрительность проектировщиков бесполезно, ибо в здравом уме никто и не понадеется на необходимость усопшему подышать свежим воздухом. Кейл зажмурился от света снаружи. Спустя время привыкнув к изменениям, Кейл отметил, что тот на самом деле был тусклым. Измученно вздохнув, попытался сесть, опираясь на бортики гроба изо всех сил, что получилось с явным затруднением. Как и ожидалось, находился он в просторном помещении без окон, где единственным источником света выступали магические лампы. Это была знакомо. Нет, это не похоже на дежавю, но комната была до жути знакомой. Он здесь точно был. Нет, не просто был, казалось, это место принадлежало ему, те стены, полы, потолки, что он ранее исследовал силой камня, были наполнены ею. Да, это было перед самой смертью. Последний бой. Бог Отчаяния, которого с трудом запечатал. Храм, что тысячелетиями был тюрьмой для того сошедшего с ума Бога, Кейл окутал своей силой, дабы подчинить окружение, тем самым облегчить процесс запечатывания. Кейл резко обернулся. Пред взором глаз, широко открытых в изумлении, совсем близко находилась стена. Та самая стена, из которой, оживая, вырывались руки. Та же пустота посередине. Невольно события прошлого воспроизводились Записью. Сам облик Кейла похолодел. Здесь же он в последний раз раскрыл крылья щита, дабы помочь своим людям, боровшимися с жидким отчаянием. Здесь же он и сделал последний вдох. – Хах... Хенитьюз рассмеялся, словно безумец. Однако во взгляде не было и тени улыбки. Первым, что слетело с уст Кейла Хенитьюза после смерти, был смех.