XI. Эпилог — Разверзнув нутро Пламени

      Последняя Великая душа ждала её в самом сердце Ложе Хаоса — там, где когда-то пылала ведьма Изалита. В корнях древа, с которым срослась колдунья, всё шевелилось, дышало, рушилось; пламя рождало само себя, а потом пожирало вновь. Кастиния пробилась сквозь сплетённые лозы, сквозь размашистые ветви, сквозь столбы кипящего воздуха и подожгла корни, испепеляя зло тем же, что его породило. Когда чудовище рассыпалось в прах, она опустилась на колени — не от усталости, а от того, что наконец почувствовала: пророчество близко к исполненению. Полная надежд и предвкушения, Избранная поспешила вернуться в Храм Огня.              Картина в Храме неотвратимо изменилась. Не то, что раньше здесь трепетало золотое пламя, а теперь стоял холодный дым, клубящийся над чёрными углями, но и пространство здесь как будто исказилось. Камни, казалось, потеряли вес — они почти висели в воздухе, как если бы сама земля устала держать их. Воздух высох и с трещащим эхо разносил по округе любой звук, а каждый шаг хрустел, будто Кастиния шла не по почве, а по костям. Её охватило болезненное предчувствие, но она попыталась заглушить его здравым смыслом.       «Осталось немного. Совсем скоро всё закончится. А точнее — начнётся заново».       С четырьмя Великими душами за спиной она больше не чувствовала ни слабости, ни усталости — лишь странную тишину внутри. Призрачную. Тоскливую. Она присела к потухшему костру и протянула к нему руки, как когда-то впервые. Сколько раз она возвращалась сюда — за утешением, за ответом, за голосом, который горько усмехнётся или устало вздохнёт, прежде чем заснуть где-то возле её уха. Вся исцеляющая сила Храма иссякла. Теперь здесь некому было даже говорить.       Нежить помедитировала и представила, что поглотила душу безымянного воина вместе с привычной ему угрюмостью и теперь греет его своим нутром. Затем подняла голову и послушала ветер. Храм был пуст, а стены словно прислушивались в ответ.       Кастиния поднялась на ноги и двинулась дальше. Великие души тянули её к земле, будто из последних сил противились судьбе поднесения. Но девушка была несломима. Она сделала, что могла, что следовало. Она защитила то, что было ей так дорого.       «Вот и всё, — пронеслось в голове. — Дальше только вниз.»       Ей показалось, что кто-то окликнул её из-за спины. Избранная обернулась на зов, но ничего не увидела. Взгляд снова невольно упал на пустое место возле костра.       «За тебя,» — кивнула она, словно он мог её слышать.       Где-то глубоко шевелилась древняя сила, зовущая к Горнилу. Кастиния сделала шаг — и мир вокруг смолк, приготовившись наблюдать за последним путешествием Избранной.       Она спустилась к Алтарю Огня через скрытый пеший маршрут. Камни под ногами теряли цвет с каждым метром, вниз не проникал солнечный свет, и лишь слабый костёр очерчивал силуэты стен и полов. Здесь, глубоко под Храмом, ей предстояло войти в Горнило Первого Пламени. Пора было исполнить всё, ради чего она столько раз умирала.       Внизу должен был ждать Сигмайер. Наверное, теперь уже в сопровождении дочери, ведь Кастиния показала девушке маршрут к отцу прежде, чем нырнуть в Ложе Хаоса.       Но ожидания не сбылись. Лишь одна катаринская фигура ожидала у костра, и когда Кастиния приблизилась, она отчётливо рассмотрела длинные волосы, стройные руки и тонкие ноги под луковичным доспехом.       — Сиглинда, — безрадостно начала она. — Где Сигмайер?       Рыцарь Лин обернулась, и сердце Кастинии дрогнуло. Она снова выглядела спокойно, почти отрешённо. На её лице не было ни улыбки, ни скорби. Только какая-то подытоживающая уверенность, будто произошло что-то значимое. Произошло — и прошло.       — В Храме его не было. Но я нашла его на Пепельном озере. Знаешь, где это?       Подступила горечь, сдавливающая шею. Страх — животный, первобытный.       — Да, — серым шёпотом ответила Кастиния. — Что ты нашла?       — Я исполнила волю матери. Передала её последние слова. Но… — она запнулась, и её плечи едва заметно дрогнули. Затем продолжила, голос остался ровным: — Отец стал Полым. Я убила его.       Кастиния не ответила. Мир уменьшился до размеров её сердца, которое замерло, не смея вмешиваться в окутавшую тишину. Казалось, даже уголь прекратил тлеть.       Сиглинда подняла глаза и встретила взгляд Нежити. На лице дочери не было тоски, сожаления, раскаяния. Холодный спокойный взор принятия и прежняя зрительская отстранённость. Будто происходившее в этом мгновении её не касалось.       — Что ты сказала?..       Сиглинда выдохнула и продолжила почти шёпотом:       — Убила. Он не узнал меня. Пришлось защищаться. Но не переживай. Он больше не навредит никому. Если он восстанет, я просто убью его снова.       Слова рассекали воздух, будто удары клинков. Кастиния сделала шаг вперёд, потом ещё один. Пальцы дрожали, губы онемели. В голове звенел колокол, и его язык ударял Кастинию в самое сердце.       — Он… мёртв, — с трудом проговорила Избранная, чувствуя, как больно впивается в горло это слово, отказываясь выходить.       — Да, — согласилась Лин. — Но это к лучшему. Теперь он больше не причинит неприятностей. Ты сможешь завершить ритуал. А я вернусь в Катарину.       Её голос звучал по-странному связно. Сложенные предложения, словно строчки стихов, написанных и разученных наизусть. Кастиния отказывалась верить.       — …К лучшему, — глухо повторила она. — К лучшему…       Ласковый призрак надежды, направлявший её, как путеводная нить, растворился в тёмном разорванном круге.       — Любовь моя…       Она положила руку на сердце и почувствовала, как пламя нарастает внутри. Ложе Хаоса загадочным образом усилило её пиромантию, и сейчас дикая стихия стремилась вырваться наружу.       — Ты уверена, что это был он? — она вновь встретилась взглядами с катаринской дочерью.       — Конечно, — ответила Сиглинда, и теперь в её голосе прозвучала странная твёрдость, будто она сама себе приказывала верить.       Они стояли друг напротив друга — две женщины, разделённые костром, памятью и одним мужчиной, которого больше не было. Пламя качнулось, и на лице Лин отразились новые черты: усталость, отчуждённость и… вина?       Кастиния не заметила, как рука сама легла на рукоять меча, и большой палец с неестественно грубой лаской поглаживал гарду. Утрата дополнялась жаждой.       — Как ты поняла, что он стал Полым? — не уступала Нежить.       — Он… — рыцарь Лин запнулась, будто потеряла нужный аргумент и пыталась отыскать его. — Он не узнал меня, я же сказала… Он атаковал меня!       — Какими были глаза? Как звучал голос? Какого цвета была кожа? Как ты узнала его?       Сиглинда попятилась.       — Да обычные глаза! — наконец выпалила она, очевидно утомлённая допросом. — По голосу и узнала.       Избранная медленно начала надвигаться на рыцаря.       — Ты когда-нибудь видела, как обращаются в Полых? — голос Кастинии опустился до грудного, загробного.       Она не верила ни единому слову. Не сходилось ничего. Её раздирала скорбь, но сводила с ума и дьявольская несправедливость. Сиглинда замолкла.       — Ты не человек… ты хуже чудовища, — пламя у Алтаря вдруг дрогнуло и вспыхнуло, словно от сильного ветра. Тени вокруг забегали, закружились. В груди Кастинии нарастало что-то горячее, разрывающее — не просто гнев, а чистое, почти божественное исступление.       — Что… — Сиглинда не успела ответить, и Пламя пиромантии очертило вокруг двоих симметричое кольцо. Полыхающая стена отделила весь мир от маленькой раскалённой арены, владыкой которой была Кастиния, а жертвой — юная дочь катаринского рыцаря.       Пламя не нападало, но угрожающе рычало, его треск и жадные вздохи ясно заявляли: «Ты останешься здесь, пока я велю.»       Сиглинда стояла прямо, но всё ещё не проявляла враждебности — она испугалась, но старалась держаться невозмутимо, играя в спокойствие, каким наделяют себя люди, уверенные в своей правоте.       — Кастиния, — начала она негромко, — опомнись. Ты же понимаешь, это неправильно. Мы не враги.       — Ты убила своего отца, — загробным тоном отвечала Избранная. Она смотрела на Сиглинду исподлобья и едва сдерживалась, чтобы не наброситься. Пламя разгоралось, становилось всё менее подвластным ей.       — Я остановила безумца, — отрезала Сиглинда. — Он был полон скверны. Ты видела, во что превращаются такие, как он? Разве это жизнь?       Слова разрезали слух, пронзали плоть, впивались в душу. На миг Кастиния словно перестала видеть Сиглиндy перед собой. Вместо неё возникли образы, отобранные пустотой, но до боли любимые. Безымянный рыцарь, что сидел у костра с мягкой ухмылкой, Солер, чей голос светился верой, Лаврентий, чья мягкая подача позволила Кастинии овладеть пламенем. Все они были бессмертными, но каждый нёс в себе ту искру, ради которой стоило бы разжечь само небо. Но они исчезли — и не потому, что заслужили, не потому, что утратили человечность. Их просто настигло проклятье, как хищник из тьмы, и забрало всё, что было живым. И вот теперь кто-то смеет называть их жизни пустыми, будто их сердца никогда не бились, будто в их борьбе не было красоты.       — «Такие, как он»?.. — Кастиния отпустила отголоски памяти и вскинула голову. — Такие, как мы?       Глаза горели: там, где однажды были океаны, теперь полыхал жар.       Сиглинда сдержанно выдохнула и шагнула ближе, разводя руками.       — Нежить не чувствует времени, не понимает, где начало и конец. Вы ходите по земле, хотя ваше место в могилах. Вы уже мертвы. Призраки во плоти. Вас нужно… отпустить…       Её голос дрожал, и Кастиния не сразу поняла, что это не просто страх — это убеждение, выученное, как молитва.       — Ведь говорила мама… — добавила Сиглинда тише. — Вы приносите проклятье всем, кого пытаетесь любить.       Слова обрушились, как потолок храма, и несколько фрагментов огненной стены лениво зашипели и погасли, словно их окатили водой. Кастиния ощутила слабость. И сожаление.       Сиглинда точно чувствовала её больные места и давила на шаткость веры. Когда они впервые встретились, Нежить и представить не могла, как всё обернётся. Рыцарь Лин казалась простой и искренней: рассказала о Катарине, о погибшей матери, о желании найти отца и исполнить последнюю волю семьи. В её голосе не было яда, не было той холодной твёрдости, что звучала сейчас. Кастиния тогда поверила ей — видела в словах лишь свет и ни тени фальши. Не почувствовала обмана, не заметила презрения. Впустила в сердце, как родную, будто они были знакомы всегда и просто затерялись во времени. Грела в душе мысли о совместном будущем. И теперь — с раздирающей болью — понимала, как ошиблась.       Катаринская дочь подняла голову, и во взгляде её мелькнула усталая решимость.       — Я сделала то, чего ты не смогла бы, — произнесла она тихо, почти сочувственно. — Я подарила ему покой. Была бы ты живой — поступила бы так же.       — Замолчи! — вырвалось у Избранной, и воздух горячо содрогнулся. Пламя огненного кольца вспыхнуло вновь. — Ты отняла у него жизнь!       Она бросилась в атаку, и Чёрный меч ударился о клинок Сиглинды, громким взрывом всколыхнув воздух на арене. Рыцарь отбилась и попыталась ударить в ответ, но Кастиния заблокировала атаку, а затем отступила, и между ними снова образовалось пространство, прежде чем они схлестнулись снова. В каждом ударе чувствовалась её дрожь — не от злобы, а от неистовой любви, которую нельзя теперь было выплеснуть иначе.       Сиглинда обхватила меч двумя руками и медленно пошла по контуру круга, пока Кастиния огибала его с противоположной стороны, не отрывая взгляда от соперницы.       — Посмотри на себя, — сказала Лин с горькой насмешкой. — Ты же сама больна… «Любовь»… Хмф! Ты хоть помнишь, что это такое? После стольких-то смертей вообще помнишь хоть что-нибудь? Как всё было на самом деле? Думаешь, он любил тебя? В лучшем случае, он просто узнал в тебе отражение себя — такого же проклятого неудачника.       Сиглинда перешагнула черту. Кастиния разгорелась изнутри, и Великая душа ведьмы Хаоса словно подсказала, как управлять древней стихией. Взрыв отбросил девчонку в сторону, сквозь обжигающую стену огня. Стихия раскинулась на всю комнату, охватывая камни, полы, сухие корни — неважно, могло оно гореть или нет. Рыцарь встала и прикрылась щитом, стараясь защитить швы брони от нагрева, но пламя было будто одушевлённым — оно обретало формы, пробиралось язычками и начинало обжигать шею, руки, ноги.       — Остановись! Докажи же, что ты не просто монстр! — отчаянно вскрикнула она, охваченная пламенем.       — Кто из нас монстр? — Кастиния нависла над Лин огромной чёрной тенью — лишь два зажжённых огонька — горящие глаза — посреди демонической тьмы. — Я любила его сильнее всего!       Сиглинда отступала, заслоняясь щитом, но силы уходили. Пламя вилось вокруг неё спиралью, языки огня уже не подчинялись Нежити — они тянулись сами, как живые, — и всё, что оставалось Избранной, это смотреть, как дотлевает надежда, позволившая ей дойти так далеко.       — Ты не понимаешь, — прохрипела Лин, пытаясь укрыться руками от жара. Щит выпал из рук, раскалённый, и броня тоже начала подпекать. — Я не хотела… Я не могла иначе…       — Не могла? — Кастиния шагнула ближе, пламя рванулось следом. — Ты просто решила, что знаешь, как должно быть. Решила, кто достоин жить, а кто нет. Как твоя мать, как весь ваш «здоровый» мир…       Избранная презрительно сплюнула и продолжила наступать. Сиглинда, прижатая к стене, подняла голову — навстречу Нежити умоляюще глядели глаза, и в них стояли слёзы. В тот миг Избранная впервые увидела не врага, а всего лишь напуганную дочь, которая слишком поздно поняла, что натворила. Но Кастиния уже не могла остановить ни себя, ни пламя, ни тот страшный суд, что разверзся в обездоленной груди.       — Мы любили. Я отдала бы всё…       Она взмахнула мечом — коротко, почти беззвучно. Металл вошёл под латы, между пластинами, точно туда, где бьётся сердце. Сиглинда выдохнула — тихо, будто растерянно, и осела на колени, голова запрокинулась к стене.       Это было совсем другое ощущение. Отнять человеческую жизнь… Владеть чьим-то будущим… Страшно. Бессердечно. Холодно. Пожар в Алтаре мгновенно стих. Воздух сразу начал проясняться и остывать, в нём беспечно закружился пепел. Кастиния стояла над телом, слушая, как капает с клинка виновная кровь. Она не почувствовала ни триумфа, ни облегчения — только глухой стук в висках и пустоту, расползающуюся по всему телу. Она присела рядом и осторожно коснулась щеки погибшей. Кожа была ещё тёплой, человеческой — такой живой, какой Кастиния уже не помнила себя. Броня по-прежнему сверкала, чистая и застёгнутая — пластинка к пластинке, — отрицая гибель владелицы — нет, это просто короткий привал. Сама не заметив, Избранная провела рукой по луковому силуэту — и пальцы наткнулись на маленький мешочек, закреплённый на поясе. Девушка развязала узелок и отвернула ткань — и оттуда, словно отозвавшись, вырвались мягкие призрачные отблески Человечности. Кастиния вздохнула и покачала головой. Эти души — слабо гудящие, колышущиеся, как дыхание — доказывали всё: Сиглинда не собиралась спасти отца. Она могла напоить его Человечностью, но вместо этого лишила его последней.       — Я ведь верила. Но таких, как ты, больше нет, — сказала она тому, кто уже не услышит, и с тяжёлым выдохом закрыла глаза, распуская призраки на волю. Ей они были теперь не нужны.       Когда последний лепесток пламени угас, Кастиния уже знала: назад пути нет.       Она поднялась, оставляя тело холодеть у Алтаря. Теперь и здесь наступила гробовая тишина — ни звука, ни шороха, только пепел, беззвучно оседающий на пол. Она осталась совсем одна.       Она двинулась машинально, будто завершала маршрут по размеченной карте.       Души, одна за одной, легли в Золотую Чашу, и огромные пыльные врата с грохотом раздвинулись, открывая путь в Горнило Первого Пламени.       Перед ней раскинулась земля, сотканная из тлена. Каждый её шаг оставлял след, который тут же покрывался серой пылью. Там не было ветра — лишь лёгкое дыхание умирающего огня, чьи отблески освещали останки когда-то великого царства богов. Однажды здесь стояли города — ныне же тлели руины. Колонны треснули, перекрытия осели, а по полу стекал вязкий свет — тягучий, как расплавленное золото, уплывающий в глубину, где дремало сердце человеческого мира. Сверху нависало небо — в тёмных шрамах, исцарапанное огнём, с едва тёплым солнцем, издающим последние вздохи. Пепел кружился в воздухе, как снег, и падал на руины полуразрушенной залы, что стояла впереди. Она возвышалась, подобно выжженной цитадели, хранящей дыхание старых богов. Кастиния направилась прямо к ней. Каждый шаг отдавался эхом воспоминаний, которое могли услышать только те, кто знаком и с жизнью, и со смертью. Здесь родилось Пламя. Здесь оно и гибнет.       Ступив внутрь, Избранная ощутила движение воздуха — лёгкое дыхание дремлющего зверя. В глубине залы, среди тлеющих камней, колыхалось алое, горячее, истинное — Первое Пламя.       Феноменальное и сладостное тепло поманило её, будто бабочку. Она соткана из Пламени, она принадлежит ему, она обязана ему. Кастиния сделала шаг навстречу — и из полумрака выступил мрачный Страж Горнила, преграждая путь. Лорд Гвин, один из Великих Лордов, Хранитель Пламени, хотя ныне — скорее Хранитель Углей. Сутулый, мрачный, словно пожилой кузнец, он поднял меч, обвитый пламенем. Огонь на клинке дрожал, робко, уязвимо, как свеча на ветру.       Гвин не говорил. Не нужно было слов. Оба знали, зачем она пришла.       Их бой длился недолго. Он бил точно, тяжело, но в каждом его ударе чувствовалась усталость. Однажды он был богом, теперь — лишь тенью прошлого, догорающей вместе со своей стихией. Кастиния парировала, отвечала и в этой плавной битве, словно в трагическом вальсе, чувствовала, что сражается не с врагом — с Эпохой. Последний удар был быстрым и тихим. Лорд Гвин выдохнул, оседая, будто его работа наконец подошла к концу и тяжкое бремя свалилось с плеч. Пламя покинуло его клинок, а глаза, полные веков, наконец сомкнулись.       Кастиния стояла над ним долго, не двигаясь. Она прощалась, со смешанными чувствами. Им соткано человеческое. Но дар ли это или грех?       Девушка шагнула вперёд — туда, где горело Первое Пламя. Оно тихо мерцало, ласково нашёптывая, словно родитель, который хочет убаюкать ребёнка. Возле истока Избранная остановилась с застывшим вопросом.       Разжечь, чтобы спустя время живые снова называли мёртвых чудовищами? Чтобы всё повторилось — войны, ссылки, страх, боль, ненависть?       Или прервать, не дав циклу повториться, позволить тьме воцариться, чтобы всё началось иначе?       Ответ пришёл сам собой.       Мир, который отнял у неё всех, кого она любила, не заслужил нового света. Слабость Гвина снизвела огонь до тления, а теперь он требовал жертвы. Нет. Пусть наступит век тьмы. Пусть вечность станет фактом, а не проклятием. В этом новом мире… кто знает, может она ещё найдёт способ быть с ним?..       Кастиния опустила меч и развернулась. Пламя дрогнуло, будто пыталось ухватиться за её тень — и свернулось. Крохотный язычок взлетел, пытаясь дотянуться, как чей-то голос издалека. Но она не смотрела. На миг комнату — а может и весь мир — окутала оглушающая тишина, будто время остановилось. Затем из глубины донёсся протяжный, почти ласковый вздох. Пламя погасло. Мир затаил дыхание — и обрёл покой.       Никакой смерти. Никакой жизни. Только темнота, мягкая и вечная, как объятие любимого.       Кастиния сделала шаг в неё — и растворилась, оставив за собой лишь пепел и память о пламени.