Часть 7: Пробуждение и вывод

      Сознание вернулось            Старскриму волнами. Сначала — тупая, всеобъемлющая боль, сконцентрированная в левом плече, превращённая в пылающий эпицентр агонии. Потом — писк мониторов, шипение вентиляции, химический запах антисептика и сгоревшего металла. И лишь потом — осознание. — «Я жив.»       Мысль была пустой и невероятной. Он помнил вспышку, удар, леденящий ужас и… крик. Крик Мегатрона. «Нет».       Он медленно, с тихим стоном скрипа перегруженных сервоприводов, приоткрыл оптики. Белый потолок медблока «Немезиды» плыл в дымке седативных препаратов. Он попытался повернуть голову, но резкая боль заставила его застыть. «Не двигайся.»       Голос был низким, привычно-властным, но лишённым обычной металлической звонкости. Он звучал приглушённо, почти устало.       Старскрим, преодолевая боль, всё же медленно перевёл взгляд. В углу палаты, погружённый в глубокую тень, отбрасываемую шкафом с медоборудованием, сидел Мегатрон. Он не восседал, а именно сидел на слишком маленьком для него табурете, его спина была прямой, но в позе читалась невероятная тяжесть. Его руки лежали на коленях, пальцы сцеплены. В полумраке светились лишь тусклые красные оптики, пристально смотрящие на него.       Панический страх, древний и острый, кольнул Старскрима сильнее любой боли. Инстинктивно он попытался отодвинуться, слабая искра паники затрепетала в его повреждённой энергетической системе, заставив завизжать один из мониторов.       Мегатрон не сделал ни движения, чтобы приблизиться. Он лишь медленно, очень медленно разжал свои пальцы. — Твои системы стабилизированы, — произнёс он, и это прозвучало как доклад, а не как утешение. — Нокаут восстановил циркуляцию энергоносителя. Крыло… подлежит реконструкции.       Старскрим попытался что-то сказать, но из его голосового синтезатора вырвался лишь хриплый, прерывистый скрежет. Он попытался поднять правую руку — та, что была цела, дрожала.       И тут Мегатрон подвинулся. Не вскочил, а именно поднялся с табурета с тем же тяжёлым, сдерживаемым усилием, с каким поднимается гора. Он сделал два шага вперёд, вышел из тени, и свет лампы упал на него.       Старскрим увидел то, чего никогда не видел: на латах Мегатрона, на его груди и предплечьях, были темные, липкие потеки — засохшая энергия. Его энергия. Следы того, как он держал его на руках.       Мегатрон остановился у койки, его тень накрыла Старскрима. Он смотрел вниз, его лицо было каменной маской, но в оптиках бушевала целая буря. Гнев? Нет. Что-то более сложное. Раздражение на собственную слабость? Вина? Ярость, направленная вовнутрь? — Зачем? — наконец выдохнул Старскрим, его голос был шепотом ржавой пилы. — Зачем ты… остановился?       Это был не вопрос выжившего. Это был вопрос существа, чья вся вселенная строилась на логике недоверия и предательства. Этот поступок не поддавался вычислениям.       Мегатрон не ответил. Вместо этого он взглянул на капельницу с питательным энергораствором, подключенную к порту на плече Старскрима. Там что-то было не так — трубка перегнулась, поток прерывался. Резким, отрывистым движением, будто делая что-то постыдное, Мегатрон поправил трубку, обеспечив плавную подачу. Его пальцы, огромные и грубые, были невероятно точны в этом маленьком жесте. Старскрим инстинктивно зажмурился, ожидая удара, хватки, боли. Но не ожидая этого. — Ты представляешь стратегическую ценность, — глухо произнёс Мегатрон, отвечая не на тот вопрос, что был задан. Он говорил в пространство, глядя куда-то за стену. — Твоя ликвидация… была бы нерациональной тратой ресурсов. Десептиконы в таком положении не могут терять опытных офицеров.       Это была ложь. Грубая, прозрачная и необходимая им обоим. Ложь, за которую можно было уцепиться.       Сказав это, он повернулся, чтобы уйти. Его миссия наблюдения была выполнена. Но на пороге он замер. Не оборачиваясь, он произнёс последнюю фразу, и его голос при этом был настолько тихим, что Старскрим мог решить, что ему это померещилось: — Больше никогда не заставляй меня делать такой выбор. И он вышел, оставив за собой тишину, боль и неразрешимый вопрос, висящий в стерильном воздухе.       А Старскрим лежал и смотрел на поправленную им капельницу, чувствуя под тканью призрачное тепло того краткого прикосновения. Страх ещё не ушёл. Ненависть никуда не делась. Но теперь к ним добавилось что-то новое — мучительное, непонятное, сбивающее с толку неведение. Что это было? Милость? Расчёт? Или что-то третье, чего в их мире просто не существовало? И боль от раны стала чуть менее важной, чем боль от этого вопроса.

***

      Потом к нему пришёл Нокаут, который смотрел на него уже привыкший, что ему постоянно достаётся. Он спросил его: — Что, Скрим, тебе опять досталось от нашего яростного лидера? Чем ты так его разозлил? — В его голосе не было особой насмешки, лишь хитрая заинтересованность и Нокаут просто такой, что в любых ситуациях подкалывает. — Ты это сам прекрасно знаешь Нокаут! Зачем ты меня спрашиваешь? — Воскликнул он, недовольно. — Ничего. Ты восстановишься и я присмотрю за тобой пока. Только ты не делай глупостей, ладно? — Я не хочу жить с Мегатроном. Я никогда больше никому не поверю. Я не хочу жить вообще. — Эй, чего это ты так? — спросил Нокаут. — Ты просто сейчас не в лучшем состоянии и после такого... Долгое время нужно, чтобы это забыть. — Зачем? Чтобы опять это было снова по кругу? — Вот всегда ты думаешь только о плохом. В этом, Старскрим, твоя проблема. Но ничего. Не отвлекай меня от работы.       Нокаут подошёл и стал его осматривать, иногда бормоча что-то себе под нос, но он сам был явно недоволен. Не тем, что это произошло а тем, что это не опять, а снова. — Да... Здорово всё-таки тебе досталось. Но ничего. Жить будешь, а летать где-то через неделю-две. Все проблемы у тебя поправимые.       Старскрим опять ему что-то хотел сказать, но Нокаут его остановил. — Я сейчас слишком занят, чтобы слушать твое нытьё так что подожди. А твои самоубийственные фразы я даже слышать не желаю. Ты выживаешь всегда и сейчас будет так же. Только я тебя умоляю: не надо к автоботам уходить. Ты же не будешь делать глупостей?       Старскрим промолчал, но впервые его молчание говорило куда больше, чем его слова, писк, нытьё или что-то подобное. Он считал, что это тот момент, когда всё кончено.