🍁

Звëзды над Цветочным городом казались в ту ночь особенно яркими и холодными. В доме Знайки на улице Колокольчиков уже давно погасли огни, лишь в одной из комнат на втором этаже, где располагалась небольшая лаборатория и кабинет, тускло горела лампа под зеленым абажуром. Пилюлькин, отодвинув пустую чашку из-под чая, смотрел в окно. Он чувствовал себя уставшим, но приятно уставшим - день был насыщенным: плановый осмотр малышей, визит к Ворчуну с его вечным заложенным носом, разработка новой укрепляющей микстуры. Внизу, из общей столовой, расположенной на первом этаже, доносились приглушенные голоса и звон посуды. Знайка, вероятнее всего, уговорил Медуницу, приехавшую на пару дней с отчетом, задержаться на ужин. Медик улыбнулся про себя. Мысль о ней по-прежнему вызывала теплое, щемящее чувство где-то под ребрами. Медуница. Элегантная, пахнущая медом и летними травами, с бездонными спокойными глазами. Их отношения, давно и прочно устоявшиеся, были тихой гаванью для обоих. Правда, у этой гавани был свой, весьма специфический риф - его собственная, ужасающая аллергия на мед. Любой его вид, любое производное, даже сам запах, столь любимый им в ее волосах, вызывал у Пилюлькина приступ чихания, слезотечения и сыпь. Все в близком окружении знали об этом и старались не подносить к нему мед ближе, чем на метр. Все, кроме нее, которая, шутя, называла его своим «самым сложным пациентом» Со вздохом он спустился вниз на первый этаж. Столовая была полна народа. Торопыжка и Авоська что-то горячо спорили, Винтик и Шпунтик чертили на салфетке схему нового агрегата, а Незнайка, красный от возбуждения, рассказывал очередную небылицу. Знайка, сидевший рядом с Медуницей, кивал, погруженный в свои мысли. Пилюлькин сел на свободное место. Перед ним стояла тарелка с тушеными овощами и гречневой кашей. Он машинально взял вилку. Еда была вкусной, теплой. Он ел медленно, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. Именно в этот момент Незнайка, размахивая руками, задел свою собственную тарелку. Она с грохотом полетела на пол, рассыпая содержимое по только что вымытому полу. На секунду воцарилась тишина. — Ой! — испуганно воскликнул Незнайка, его глаза забегали. Он огляделся, заметил, что Пилюлькин, уставшо глядя в пространство, доел последний кусок из своей тарелки, и, недолго думая, схватил ее и быстрым движением поставил перед собой. Грязную, с остатками еды с пола, он сунул на место Пилюлькина. Никто не заметил. Шум, споры и смех возобновились. Пилюлькин, так и не глядя на тарелку, просто потому, что она оказалась перед ним, доел и эти остатки. Он вообще редко обращал внимание на еду, считая ее, в первую очередь, топливом. Тогда он еще не знал, что это был его последний спокойный ужин на долгие недели. ... Сначала было просто неприятное ощущение тяжести в желудке. Пилюлькин списал его на переутомление. Лег спать, надеясь, что утро вечера мудренее. Утро оказалось немудреным. Его разбудила резкая, скручивающая боль в животе. Тело покрылось липким, холодным потом. В глазах потемнело. Он едва успел добежать до умывальника. — Ничего страшного – попытался успокоить он себя, дрожащими руками наливая воды. – Обычное несварение. Но это было не несварение. Это была война. Война внутри его, всегда такого отлаженного и послушного организма. Следующие несколько дней слились в один непрерывный кошмар. Спазмы, рвота, мучительная слабость. Он пытался лечить себя сам - активированный уголь, слабый раствор марганцовки, строжайшая диета. Но становилось только хуже. Знайка, заглянувший на третий день, застал его бледным, как полотно, с лихорадочным блеском в глазах, лежащим на койке в своем же медпункте. – Пилюлькин! Что с тобой? – его голос, обычно уверенный, дрогнул от ужаса. Пилюлькин попытался отмахнуться, но рука повисла в воздухе безвольно. – Ничего… пройдет… – его собственный голос звучал хрипло и чуждо. Но он не проходил. Силы покидали его с каждой минутой. Знайка, сжав губы, измерял ему температуру. Столбик термометра застыл на пугающей отметке. И тогда Пилюлькин, тот самый Пилюлькин, который никогда не жаловался, который переносил все болезни окружающих, но никогда не болел сам, посмотрел на своего лучшего друга с таким животным страхом и беспомощностью, что Знайка внутренне содрогнулся. Он не видел такого Пилюлькина никогда. Даже в детстве, по его рассказам, когда тот, самый болезненный коротышка, подхватывал все мыслимые и немыслимые вирусы. – Все, хватит самолечения, – жестко сказал Знайка. – Это не просто «несварение». — Он подошел к телефону и набрал номер больницы в Зеленом городе. ... Медуница примчалась на своем маленьком автомобиле меньше чем за два часа. Ее появление было подобно взрыву спокойствия и компетентности. Она вошла в медпункт, и ее тонкие брови поползли вверх. Воздух был густым и спертым, пахло лекарствами и болезнью. Она не стала тратить время на эмоции. Ее руки, легкие и точные, провели осмотр. Выслушала, постучала, пощупала. Лицо ее становилось все более серьезным. – Сильнейшее пищевое отравление – заключила она, промывая ему желудок с помощью зонда - процедура, которую Пилюлькин сам проделывал сотни раз, но впервые испытал на себе. Это было унизительно и больно. – Интоксикация колоссальная. Тебя нужно госпитализизировать. Немедленно. Он хотел возразить, но не смог. Мир плыл перед глазами. Его бережно, как ребенка, погрузили в машину к Медунице. Последнее, что он увидел перед тем, как потерять сознание, было бледное, испуганное лицо Знайки. ... Две недели в больнице Зеленого города стали для Пилюлькина адом. Физическая боль была лишь частью мучений. Его тело, всегда худощавое, но крепкое, начало стремительно терять массу. Каждый день, глядя в зеркало, он видел нового, все более чужого коротышку - с впалыми щеками, проступающим сквозь кожу черепом, ключицами, которые можно было пересчитать. Кожа приобрела неприятный землистый оттенок и обвисла, как старый пиджак. Но хуже всего была апатия. Она накатила, как туман, поглотив все - его волю, его интересы, его саму суть. Он лежал на больничной койке и смотрел в белый потолок. Ему было все равно. Все равно на капельницы, на процедуры, на тихий, ласковый голос Медуницы. Он перестал читать медицинские журналы, которые она ему приносила. Перестал интересоваться делами Цветочного города. Мир сузился до четырех стен и внутренней пустоты, которая была страшнее любой боли. Его выводили из этого ступора лишь внезапные, нервные срывы. Однажды медсестра, добрая, но бестактная женщина, попыталась накорми его медовой пастилой, «для сил». Запах ударил в нос, и Пилюлькин, обычно сдержанный до щепетильности, разразился такой истерикой, швырнул тарелку об стену и разрыдался, крича, что его все хотят отравить. Медуница, прибежавшая на шум, застала его дрожащим, с безумными глазами. Ее сердце разрывалось от жалости. Он стал раздражительным, плаксивым. Случайный громкий звук за окном заставлял его вздрагивать и злиться. Неловкое слово медсестры - уходить в себя на целый день. Он, всегда бывший опорой для других, сам превратился в хрупкую, ломкую веточку. ... Знайка приехал спустя две недели, когда Медуница позвонила и сказала, что кризис миновал, но… Она не договорила, и это «но» повисло в воздухе зловещим предзнаменованием. Когда его впустили в палату, Знайка застыл на пороге. В кресле у окна, закутанный в плед, сидел незнакомый коротышка. Изможденное, почти прозрачное лицо, огромные, горящие лихорадочным блеском глаза, в которых угадывались знакомые черты, но не было знакомого огня. Руки, лежащие на коленях, были до того худы, что напоминали птичьи лапки. – Пилюлькин? – невероятно прошептал Знайка. Тот медленно повернул голову. В его взгляде не было ни радости, ни удивления. Лишь тусклое равнодушие. –А, это ты – голос был тихим, сиплым, без интонаций. Знайка подошел ближе, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. Он знал, что его друг болен, но он не представлял себе… этого. Это была тень. Отражение в кривом зеркале. –Как… как ты? – глупо спросил он, садясь на стул рядом. – Живой – коротко бросил Пилюлькин и снова уставился в окно. Знайка попытался завести разговор о новостях, о общих знакомых, о своих новых опытах. Пилюлькин молчал. Лишь изредка он кивал, но было видно, что его мысли где-то далеко. В какой-то момент, когда Знайка упомянул о Винтике и Шпунтике, сконструировавших новую стиральную машину, по щеке Пилюлькина медленно скатилась слеза. Он даже не заметил ее. – Мне… трудно – вдруг, с огромным усилием, выдавил он. – Знайка, мне так трудно. Я не могу… Я не могу это контролировать. Ни тело, ни мысли. Все кажется бессмысленным.— Это была первая искренняя эмоция за все время визита. Знайка взял его холодную, костлявую руку в свои. – Я знаю, друг. Я знаю. Но ты должен бороться. Ты же наш доктор. Ты самый стойкий из нас. – Я был – тихо ответил Пилюлькин. – Но мой лимит, видимо, исчерпан. Я растратил его в детстве. Теперь… пустота. В этот момент в палату вошла Медуница. Она несла поднос с бульоном и лекарствами. Увидев Знайку, она кивнула, и в ее глазах он прочитал ту же боль и тревогу, что были в его собственном сердце. – Пилюлькин, тебе нужно поесть – мягко сказала она, подходя к нему. И тут произошло нечто странное. Пилюлькин, до этого апатичный и безразличный, вдруг сморщился и отодвинулся. –Уходи – прошипел он. Медуница замерла. –Что? – От тебя пахнет медом – его голос дрожал. – Уходи. Пожалуйста. Мне плохо. Это был удар ниже пояса. Медуница побледнела. Она знала о его аллергии, всегда старалась не пользоваться духами и мылом с медовым ароматом перед визитами к нему в палату. Но это был ее естественный запах, легкий, едва уловимый шлейф, который был частью ее самой. Знайка увидел, как сжались ее пальцы, но голос остался ровным и спокойным. – Хорошо, Пилюлькин. Я поставлю поднос здесь. Поешь, пожалуйста. Знайка, побудь с ним. — Она развернулась и вышла из палаты. Дверь закрылась беззвучно. Пилюлькин сглотнул, глядя в пол. Его плечи тряслись. – Я… я не хотел ее обидеть – пробормотал он. – Но этот запах… он сейчас везде. Он преследует меня. Даже в еде мне чудится мед. Мне кажется, я сойду с ума. Знайка понял. Это была не просто аллергия. Это был симптом его общего состояния - гиперчувствительности, нервозности, когда любой, даже самый незначительный раздражитель вызывал бурную, неадекватную реакцию. ... Прошло еще несколько дней. Пилюлькин понемногу начал есть. Сначала через силу, потом уже с некоторой долей аппетита. Слабость по-прежнему была его постоянной спутницей, но та пугающая апатия начала потихоньку отступать, сменяясь глубокой, хронической усталостью. Как-то вечером Медуница зашла в его палату. Она подошла к кровати и села на край. На ней не было белого халата, только простое платье. И от нее не пахло медом. Пахло просто чистотой и свежестью, как от только что постиранного белья. Пилюлькин смотрел на нее. Впервые за долгое время он видел не просто врача, а ее. Малышку, которую он любил. И видел тени под ее глазами, следы усталости на ее красивом лице. Он понял, как тяжело ей было эти недели. Лечить его, терпеть его срывы, его несправедливые слова. – Прости меня – тихо сказал он. Она вздрогнула, не ожидая этого. – Не за что прощать. – За то, что сказал тогда… Это был не я. – Я знаю – она улыбнулась, и ее улыбка была немного грустной. – Болезнь меняет нас. Делает уязвимыми. Я врач, Пилюлькин, я это понимаю. — Она взяла его руку. Ее прикосновение было прохладным и твердым. – Ты всегда был для всех скалой. Для малышей, для Знайки, для всего города. Но даже скалам нужен отдых. Позволь себе быть слабым. Хотя бы сейчас. Позволь мне быть твоим доктором. И… твоей Медуницей. Он смотрел на их сплетенные пальцы - ее, сильные и уверенные, и его, все еще бледные и тонкие. И впервые за эти адские недели что-то теплое и живое шевельнулось внутри, пробиваясь сквозь лед апатии. Это была не радость, нет. Слишком рано было для радости. Это была надежда. Слабая, как первый росток, но настоящая. Он не сказал больше ни слова. Просто закрыл глаза, чувствуя ее руку в своей. Борьба была еще не окончена. Впереди были долгие недели восстановления, борьбы с последствиями истощения, с нервными срывами. Он все еще был тенью себя прежнего. Но тупая, всепоглощающая пустота отступила. Ее место заняла тихая, изматывающая боль выздоровления. И это уже было прогрессом. Медленным, мучительным, но прогрессом. Он снова мог чувствовать. И первым, что он почувствовал, помимо собственной немощи, была ее любовь. Острая, как скальпель, и нежная, как прикосновение лепестка. И она не пахла медом. Она пахла жизнью.