***

      Пик проскользнула в комнату через приоткрытую дверь — изящно, как кошка. Предусмотрительно щелкнула замком. Встретилась взглядом с Порко.       — Чувствую себя проституткой, — призналась вместо приветствия. Легким движением убрала волосы за спину, улыбнулась. Порко сразу понял: не чувствует. Кокетничает.       — Ты сама сказала, что в твоей комнате бардак. Поэтому и позвал сюда.       Он встал, подошел к ней. На Пик была бледно-розовая кофточка, которую прежде Порко не видел — наверное, новая: с длинными рукавами и круглым вырезом, из которого заманчиво выглядывали острые края ключиц. Сложно было удержаться, чтобы не прикоснуться, не провести пальцем от подбородка до ложбинки внизу. Порко и не пытался.       — Чудесно выглядишь.       Пик подняла голову — так было удобнее гладить ее шею.       — Спасибо. — Помолчала, наслаждаясь прикосновениями. — Сколько у нас времени?       — Райнер сказал, что уйдет на час. Минимум. Если что, попросим его подождать в коридоре.       — Не думаю, что задержимся, — Пик задумчиво пожевала нижнюю губу. Спросила, чуть понизив голос: — У вас все хорошо?       Порко очертил линию челюсти, остановился. Он не любил эти вопросы: они будто намекали, что ему нужно чувствовать вину. Что прямо сейчас нужно пуститься в бесконечные оправдания и начать убеждать Пик: конечно, все отлично, Райнер не против, он не ревнует и это никак не влияет на их отношения. Каждый раз она спрашивала снова, как в первый. Разными формулировками, интонациями, в совершенно разные моменты — в столовой за ужином или даже прямо во время секса — но все сводилось к одному.       Пик усложняла. На самом же деле все образовалось как-то само собой: Порко был вместе с Райнером, но скучал по женской ласке и получил официальное разрешение ходить на сторону, которое звучало как «ладно». Райнера это никак не ранило. Но с одним условием: только женщины. Он не принимал их за соперниц, потому как ни одна из женщин не могла подмять под себя Порко и оттрахать до изнеможения, до сорванного от крика голоса. Райнер мог. А еще мог кто-то из других мужчин, к которым он ревновал, тщательно оберегая принадлежность Порко лишь ему одному.       Пик была идеальным вариантом: они с Порко в юности и так спали время от времени, но до отношений у них не дошло. Остались хорошими друзьями. Поэтому далеко ходить не пришлось — она согласилась, но сразу же поинтересовалась, точно ли их связь ничего не испортит. «А Райнер в курсе?» И понеслось.       — Я имею в виду… — Пик встревожилась из-за паузы, но Порко коротко перебил:       — Да. Все нормально.       Хотя поначалу он сам в это не верил. Они встречались то в комнате Пик, то в этой: Порко просил Райнера «куда-нибудь сходить на часок» и был уверен, что тот возвращался и стоял под дверью. Подглядывал. Сгорал от ревности. Или действительно уходил, но бил от злости стены либо попросту плакал от боли измены. Но ничего из этого не оказывалось правдой. Спустя положенное время Райнер приходил обратно, деликатно стучался и вел себя как ни в чем не бывало. Как будто его любовник не развлекался только что в постели с другой. Порко даже проводил мысленный эксперимент: ставил себя на место Райнера и пытался понять, что чувствует от фантазии, что Райнер трахает не его, а какую-то девку. Или мужика. Или еще хуже: какой-то мужик — Райнера. При любой конфигурации Порко закипал практически мгновенно и твердо решал для себя, что никогда не потерпел бы такого. Но пока терпит Райнер, он будет охотно этим пользоваться.       — Злишься?       Порко заглянул в темные глаза Пик. И честно ответил:       — Нет. Разве я могу на тебя злиться?        Она улыбнулась, а он в очередной раз понял, что готов простить ей все — даже эти докучливые расспросы. Скользнул взглядом вниз, по розовой кофточке: достаточно тонкой, чтобы выдать отсутствие бюстгальтера. Порко довольно дотронулся большим пальцем твердого соска, накрыл грудь ладонью, легонько сжал через ткань. Ему нравилось, что с Пик можно вот так, сходу, без лишних неловкостей и разговоров. А парочку вопросов он как-нибудь переживет.       Пик резко вдохнула, на щеках проступил румянец. Ей нравилось.       — Нетерпеливый, — почти промурлыкала.       — Ты меня знаешь.       Он притянул ее к себе, наклонился и вовлек в поцелуй. Губы у Пик были сладкие — наверное, незадолго до встречи ела клубнику, — а еще гладкие и мягкие. Не как у Райнера. Сама по себе она, несмотря на мальчишески-худощавое телосложение, была нежной телом, податливой, хрупкой, как и полагается женщинам. Порко не хватало именно этого: ощущения, насколько он крепкий и сильный рядом с малышкой Пик, которую легко можно поднять на руки, словно она ничего не весит. Которая млеет от ласки, тихо постанывая в поцелуй, и жадно прижимается сама, словно ища защиты; ее талию почти можно обхватить одной ладонью, если хорошенько постараться, прощупать каждую косточку. У нее тонкая бледная кожа и длинные черные волосы, пахнущие табаком. Поцелуи — нерасторопные, рваные, как будто бы неумелые, но Порко понимал, что это напускное. Что Пик просто хочет отдать ему контроль и позволить все.       Она обмякла в объятии, едва успевая отвечать, но послушно принимая его напор — поцелуи быстро становились глубокими, требовательными, как обычно и происходило в эти встречи, когда на счету каждая минута и нет времени на долгие прелюдии. Да и нужды в них уже тоже особо не было: слишком давно Порко и Пик друг друга знали. Слишком многое было пережито вместе: горький день распределения титанов, первые искренние разговоры, прогулки вдвоем, первый секс украдкой, любопытства ради, в какой-то пыльной кладовке, который на самом деле не получился — вышло неуклюже и больно; влечение, перепутанное с влюбленностью, отчего случались и ссоры, и непонятная ревность, и даже попытки прекратить общение совсем. Однажды они не разговаривали три месяца. А потом помирились, и Пик в тот вечер увлеченно рассказывала о каком-то пареньке, с которым у нее что-то было, но он оказался полным придурком, так что теперь она вновь свободна и подумывает попробовать с Зиком Йегером, потому что ей нечего терять. Порко смеялся, пил вино с горла одной бутылки на двоих и счастливо понимал, что ему совершенно не больно. Как он вообще мог придавать так много значения ерунде? Они занимались сексом всю ночь, чувствуя себя самыми свободными, и на рассвете Пик вдруг поинтересовалась, как на личном у него самого — но рассказать было нечего. Порко так и не смог никого пустить в свое сердце. Тогда Пик очень серьезно сказала, что это не страшно, ведь у него впереди вся жизнь. Обязательно найдется человек, с которым они полюбят друг друга. А затем пришла весть о гибели Марселя, и казалось, что жизнь уже кончилась. И снова Пик была рядом: разговаривала с ним, утешала, просто молчала. Совсем по-дружески, потому что на тот момент она действительно была с Зиком Йегером, хотя прежде это казалось просто забавной шуткой.       И про Райнера Пик узнала тоже первая. Даже раньше самого Райнера. Порко искренне думал, что после того сбивчивого рассказа, спутанных мыслях вслух о неоднозначных переживаниях, которые мучили его очень долго, она точно доложит марлийскому командованию. Таким, как он, не место в рядах воинов. И сама Пик тоже от него отвернется, а Порко скоропостижно скормят следующему кандидату — но главное, Райнер так и останется в неведении. Доживет отведенное, думая, что он никому не нужен. Что Порко его горячо ненавидит; а тот на самом деле сгорал от совершенно другого чувства.       Но Пик не рассердилась, не посмеялась над ним — хотя самого Порко распирало от нервного хохота из-за абсурдности того, во что посчастливилось вляпаться. Даже не удивилась. Она только взяла его за руку и спокойно заверила: «С тобой все нормально»; так, словно Порко говорил о каком-нибудь своем особенно некрасивом шраме, а не о любви к мужчине. К Райнеру Брауну, который… Да много чего он сделал. Много чего плохого случилось между ними двумя, и оставалось только недоумевать, откуда же взялся такой болезненный, абсолютно бредовый интерес: даже внушительный багаж нехороших воспоминаний не сумел его перечеркнуть, и если прежде Порко не мог ни в кого влюбиться, то теперь не знал, что с этим делать.       Пик поклялась, что не проболтается. И сдержала слово: поддерживала ненавязчиво, как могла, изредка любопытствуя, не изменилось ли что-то — конечно, понимала, что шансы тут были невелики, — и пыталась давать советы, которые не работали по отношению к мужчинам, если ты тоже мужчина. Она беспомощно наблюдала за тем, как Порко пожирают изнутри его же собственные чувства; а он сам от отчаяния лишь сильнее озлобился на Райнера. Казалось, что из этого круга нет выхода.       Только в одну ночь все действительно изменилось, и для Порко она стала, наверное, лучшей в жизни. Он не помнил, как оказался в кровати Райнера, почему тот его не оттолкнул, что говорил, говорил ли вообще — это произошло как в одном из снов, где исполнялось сокровенное желание, но утром все следы на теле и ощущения в нем говорили о том, что все было взаправду. Райнер спал рядом и крепко прижимал его к себе. Порко никогда в жизни не доводилось чувствовать нечто подобное: дрожь, головокружение, ком в горле и жар в груди просто оттого, что человек существует. Что вот он, жив и мерно дышит в шею, изредка посапывая. Что они были близки. Это были какие-то совсем уж стыдные, подростково-сопливые переживания первой любви — но он рассказал Пик о каждом, в тот же день, когда Райнер наконец выпустил его из постели. Обо всем, в мельчайших подробностях, как и принято между лучшими друзьями; тогда Порко впервые увидел, как она по-настоящему смутилась.       Он невероятно ценил ее. Мог бы даже сказать, что Пик ему как сестра, если бы не нюансы этой близкой дружбы. Они были слишком разные, чтобы быть вместе, но все равно тянулись друг к другу, будто уже не умея существовать по отдельности, несмотря на собственные отношения. Порко все еще нравились женщины. Ему все еще была дорога Пик. И Райнер, хоть и производил обычно впечатление истукана, понимал это, потому не стал возражать против их регулярных встреч. Все сложилось идеально: так, как Порко даже не смел мечтать. Не представлял, что его готовы добровольно делить с кем-то еще, и даже на всякий случай немного оскорбился.       Но теперь он снова мог быть с Пик: касаться ее, вдыхать тяжелый запах сигаретного дыма, въевшийся в волосы, слизывать его с кожи; и в этой тяги не было любви в обычном ее понимании, не ощущалось нежного трепета, жгучего собственничества, желания быть единственным и умереть в один день — скорее, она привязывала Порко к прошлому. Держала в воспоминаниях юности, которая не была беззаботной, но где еще не существовало долга и смерти. Пик была для него словно якорь, раз за разом возвращающий в то время, когда у него действительно была впереди вся жизнь. Они созревали, чувствовали, познавали себя и друг друга, бок-о-бок ощупывали мир, и как будто бы тогда даже все было почти хорошо: солнечный островок перед надвигающейся грозой.       Порко цеплялся за это зыбкое чувство изо всех сил. С Райнером все было иначе: он хотел отдаваться без остатка и жадно вгрызаться в то, что ему дают. Он хотел принадлежать и обладать. С Райнером были искры, страсть, разговоры о смерти. С Райнером было больно. Порко не тянуло к нему — швыряло; и он ничего не мог сделать, хоть и знал, что пропадет в сердце этой бури. Словно где-то внутри желал на самом деле скорее погибнуть.       Хотя как чувства к Райнеру могут приблизить его собственную гибель? Какая-то дешевая драма уже получается.       С Пик все тревоги исчезали. Оставались только легкость и влечение: Порко била в голову его молодость, и он вспоминал, что на самом деле всего лишь юноша, сейчас взволнованный красивой девушкой, и переживал только о том, насколько хорошо выглядит перед ней сам. Забыться было единственным лекарством от подступающего ужаса. Они все шли в бездну — только с Пик это хотя бы было весело.       Порко задрал розовую кофточку без лишних вопросов. Знал: можно. Ему можно все. Под ней действительно больше ничего не оказалось — и налитые соски ткнулись в его ладони. Пальцы синхронно стиснули оба: крупные, как фисташки. Пик пискнула в поцелуй, и, если приоткрыть глаза, можно было увидеть, что лицо ее вмиг стало красным. А ведь они еще даже толком не начали.       Его это подстегнуло, завело сильней: Порко отстранился, довольно взглянул на пунцовые, истерзанные его пылкими поцелуями губы. В бездонные, блестящие глаза Пик. И впился в шею — прикусывая тонкую кожу и тут же зализывая свежий след; он хоть и владел Челюстями, но собственными орудовал бережно, зная меру. Чутко следя за каждой реакцией — точно ли ей не больно — и продолжая трогать чувствительные соски. Грудь у Пик была маленькая: ладонью толком ничего не сомнешь, разве что прощупаешь ребра, но даже в этом ощущалась какая-то прелесть. Порко не было нужно, чтоб она была идеальной. Ему нравились ореховые ореолы, аккуратная форма, всегда твердые соски, которые не нужно заранее ласкать, чтоб те налились — они постоянно виднелись из-под одежды, когда у Пик было особенно игривое настроение не надевать бюстгальтер. Прямо как сейчас.       — Мне же еще вечером на свидание идти, — смущенно выдохнула Пик, когда он оставил крупный засос над ключицей. Нарочитый, откровенно фальшивый стыд, чтобы раззадорить: оба ведь знали, что регенерировать синяк — сущая ерунда.       Но Порко все равно оторвался от ее кожи.       — Это с кем?       Она притихла, явно не понимая, шуточный ли то интерес или намерение узнать всерьез. Но тут Порко сжал пальцы сильнее — и Пик вскрикнула.       — Ох! — Повернулась, встретилась взглядом с его. Возбужденная, озадаченная. — Тебе не все равно?       Нет. Конечно же, нет. Порко облизал губы, ощутив, как в груди что-то слабо шевельнулось: но не ревность. Как будто это просто было в его характере — контролировать даже то, чем не обладаешь и обладать не намерен; вспыхивать от мысли, что кому-то хорошо без него, ведь тогда получается, что Порко — не самый лучший, даже если речь идет о личной жизни драгоценной подруги. Ему было отчаянно нужно, чтоб про него ни за что не забыли. Порко изо всех сил желал много значить — достаточно, чтобы не быть оттесненным кем-то другим.       — Хочу быть в курсе.       Пик осторожно обняла его, словно бы вспомнив про собственные руки: не слишком крепко, скорее, не давая отстраниться. В черноте глаз выступила едва уловимая нежность — блеснула, как звезда на ночном небе.       — Обязательно расскажу. Потом, — пообещала она, и Порко сразу поверил. — Зато я всегда в курсе, с кем ты проводишь каждую ночь.       Он почувствовал, как щеки на этой реплике мгновенно запылали. Совсем как у подростка.       — Давай не будем…       Пик хихикнула, но продолжать мысль действительно не стала, послушавшись: потерлась грудью о его замершие ладони и сама потянулась за поцелуем. Поймав ее губы, Порко понял, что теперь горит краской все его лицо, а виной тому — упоминание его близости с Райнером. Непозволительной, вопиющей, глупой. Порой ему казалось, что, даже оказавшись перед Пик костьми наружу, он был бы куда менее открыт и беззащитен, чем теперь, когда она знает правду. У Пик в руках оказалась тайна, от которой зависели сразу две жизни, и в любой момент все могло выйти из-под контроля. Это хрупкое, опасное сплетение их взаимоотношений держалось на одном лишь доверии и бесконечной жажде любви — совсем не то, чем должны руководствоваться суровые воины; откровенное безумие, но они все вроде как выжили из ума еще в детстве. Каждый по-своему. И спасались тоже по-своему — вот так, друг об друга.       Ладони Пик уже решительно гладили его тело, сминали сквозь одежду: широкую спину, грудь и крепкий торс. Порко мимолетно подумал о том, что, несмотря на все риски, он счастлив, что рядом с ней может быть собой — что нашелся человек, который не осудил его за странные предпочтения. Хотя имел полное право. Пик безоговорочно принимала его любым — как Порко до сих пор не мог принять сам себя, — и уже не было стыдно предстать перед ней уязвимым.       Пальцы нащупали ремень, дернули на пробу. Конечно же, тот не поддался. Тогда Пик отстранилась и, прежде чем начать разбираться с ним не вслепую, дежурно оповестила:       — Сейчас сделаю тебе минет. Как ты любишь.       Просто: словно говорила о пирожках. Порко мысленно пришел к выводу, что еще багрянее его лицо уже точно не станет.       Она ловко нырнула вниз, опустилась на колени — ее острые груди упруго подпрыгнули. Темные, набухшие от настойчивой ласки соски красиво сочетались с цветом все еще задранной кофточки. Порко облизнулся. Пик быстро справилась с его ремнем, расстегнула штаны и высвободила уже ноющий от долгой тесноты член; тот упруго мазнул по ее припухлым губам — и тогда самообладание покинуло Порко окончательно.       — Дыши. — Пик еле заметно улыбнулась, пальцы прошлись по его обнаженным бедрам невесомой дробью. — Ты такой чувствительный, Покко. А со стороны сразу и не поймешь.       Полушепотом, совсем близко: Порко ощущал собой горячее дыхание и слова, которые, опаляя кожу, заводили еще сильнее. Можно было бы просто притянуть ее к себе, за шею или остренький подбородок, без ненужных прелюдий с расспросами — но он не смел, не мог так с Пик, и уже готов был взмолиться вслух, чтобы она прикоснулась; и тут она, словно откликаясь на это немое желание, наконец поцеловала головку. Коротко, нежно. Он резко глотнул ртом воздух — и лицо Пик на мгновение затерялось в пляске искр перед глазами.       — Ну привет. Давно не виделись. — Она провела рукой по стволу, поглаживая, и член нетерпеливо содрогнулся на эту ласку. — Смотри, он мне отвечает.       — Пик… — в стоне Порко смешались и просьба, и укоризна. — Что за глупости…       Ее ладонь сжалась в кулак, и он больше не смог выговорить ничего внятного. Только услышал добрый смешок.       — Мне нравится, когда ты смущаешься.       Она вытянула губы, будто для еще одного поцелуя, но теперь полностью обхватила ими головку, вбирая в рот и посасывая, словно большой леденец. Воздев помутненный от возбуждения взгляд — и Порко вновь забыл, как дышать; Пик не делала ничего нарочито пошлого, не жеманничала, чтобы изобразить из себя непонятно что, а все равно умудрялась сводить с ума. Ей совершенно не нужно было играть в сексуальность. Порко было достаточно лишь того, что вот она, обычно сдержанная, рассудительная и даже порой отрешенная от мира Пик стояла перед ним на коленях и старалась сделать как можно приятнее, ритмично двигая головой. То лаская кончиком языка, то наоборот, впуская член полностью, пока тот не упрется в горло, — и даже не закашливалась.       Глаза ее блестели и были устремлены только на Порко. Пик знала его вдоль и поперек: что любит, а что не переносит совсем; ублажала ловко, усердно, не пропуская ни одной чувствительной точки. Почему-то каждый раз лезли в голову гадкие мысли — со сколькими мужчинами она была вот такой? С кем конкретно? Порко кошмарно злился, но твердо знал, что это не должно его касаться. Он не переступал очевидные границы. В конце концов, утешался тем, что первый раз точно случился с ним: тогда Пик делала это скованно и неумело, еще пуще робея в процессе; выражение ее лица, потерявшее прежнюю невозмутимость, было особенно очаровательно. Но она доверяла. Они оба непомерно, бесконечно доверяли друг другу: пробовали, ошибались и считали себя смертельно влюбленными. Так, чтобы навсегда.       Сейчас и вспоминать об этом смешно.       Осмелев, Порко запустил пальцы в ее волосы, жесткие от местной суровой воды, привлек к себе, стал подмахивать бедрами навстречу: Пик послушно опустила руки на колени, позволяя ему перехватить контроль. Соски покачивались в такт участившимся движениям, как налитые вишни, а кофточка соскальзывала вниз, угрожая закрыть весь соблазнительный вид. Порко потянулся свободной рукой, сжал один из них — и Пик замычала, сделав еще приятнее; рот у нее небольшой, но податливый, охотно готовый впустить настолько, насколько захочется. Внутри мягко и скользко, горячо, а изнанка щек бархатистая. У Райнера же пасть широкая, с ребристым нёбом и холодным сухим языком, как у больного: там странно и неприветливо. Иногда даже бывает больно, потому что его попытки в ласковость резкие и надрывные, из которых все равно получается жадная грубость. Райнер не ублажал, а поглощал. Он задевал Порко зубами, царапал потрескавшимися, ороговевшими губами, пропитанными смолой. Оставлял на его бедрах синяки, хотя никто не мог потом точно вспомнить, как это произошло. Каждая близость перемалывала, пережевывала их обоих и безжалостно выплевывала на сырые от пота мятые простыни. В их беспокойных бороздах Порко и Райнер безвозвратно оставляли какие-то части себя, но уже не могли остановиться. Не хотели.       Хорошо, что в этом сумасшествии есть Пик.       Внизу живота поднялась теплая волна. Осознав, что увлекся, Порко отстранился. Пик машинально прочистила горло, быстро сглотнула, но излишки слюны покатились по ее подбородку глянцевыми потеками. Она не спешила утираться, и те скользнули вниз по изящной шее к вороту розовой кофточки. Член вздрогнул, попросившись вновь в сомкнутые припухшие губы, и Порко очень многого стоило, чтобы удержать себя в руках.       Пик сморгнула влагу, заволокшую глаза от натуги, и взглянула теперь вопросительно. Не проронив ни слова.       — Моя старательная девочка, — Порко сам удивился тому, насколько охрип его голос. Он провел пальцами по ее лицу, собирая слюну, а получилось, что только сильнее размазал. Но так даже сексуальнее. — Ты умница. Но у нас не очень много времени.       Она серьезно кивнула, отозвалась:       — Я тебя поняла.       Порко помог ей подняться, по-джентельменски взяв ее ладонь в собственную. Придержал, когда Пик пошатнулась на слабых, затекших ногах: она позволила обхватить ее талию, прижать к себе на мгновение, а затем сделала уверенный шаг назад. Пальцы потянулись к поясу, что-то ловко подцепили, дернули — и длинная юбка упала на пол. Порко охнул. Пик пришла к нему без белья.       — Ты меня с ума сведешь.       Пик лишь невозмутимо пожала плечами.       — Я решила, что так будет удобнее. — Она скинула обувь, уже не так шустро и грациозно. — Или отсутствие трусиков тоже вгоняет тебя в краску, а, Покко?       — Бесстыжая.       Он поторопился избавиться от остатков одежды, беспорядочно бросая их куда попадется; заметил, как Пик собирается стянуть с себя ту самую задранную кофточку — и тотчас же остановил. Приблизившись, перехватил ее руку.       — Оставь так.       Пик удивленно дернула бровью, но спорить не стала: за такое долгое время привыкла к подобным незначительным странностям во вкусе Порко. Нестрашно. Главное, что ему нравится.       Постель оказалась неуютно холодной. Пик утопла в мутно-белой простыни, прикрываясь руками — не от стыда, а от озноба. В кровати Порко она выглядела еще меньше, чем на самом деле. Он лег сверху, сразу же привлек ее к себе, согревая: оглаживая тело, словно проверяя, все ли на месте. Очень скоро легкая дрожь сошла на нет, и Пик сама потянулась за поцелуем, глубоким и жарким; она вдруг впилась в Порко жадно, ненароком стукнувшись зубами. Вцепилась в волосы, не давая отстраниться — и он подчинился. Небольшой язык проталкивался в его рот неожиданно грубо, и глаза распахнулись сами собой в бессознательном желании убедиться, что это сейчас не другой человек. Не Райнер Браун.       Но наваждение оставило ее так же быстро, как и настигло. Пик сама отстранила его, почему-то отвернулась, и Порко, конечно, обязательно спросил бы, в чем дело — но она молча указала на открытую шею. Значит, разговоры могут подождать.       Вложив всю нежность, он поцеловал кожу за ухом, провел языком по линии яремной вены и принялся покрывать поцелуями ключицы и шею. Пик тяжело дышала, а ее руки, лежащие теперь на его плечах, то сжимались, то расслаблялись; острые соски касались его груди, полосуя и словно бы призывая обратить на них внимание, и Порко с готовностью отозвался. Обрамленная задранной кофточкой, грудь Пик как будто стала полнее. Ладонью он накрыл одну из них, помассировал, в который раз восхитившись аккуратной миниатюрностью; затем крепко обхватил губами сосок, потянул. Тот выскользнул — и грудь красиво зарябила, как желе. А Пик звучно застонала.       Она смотрела на Порко, раскрасневшаяся и покрытая испариной.       — Хочу тебя. Пожалуйста.       Ее голос осел до шепота, но у Порко вскипела кровь. Пик раздвинула ноги, приглашая его, и он устроился между них; член ткнулся во впалый живот, потерся о треугольник волос. Сколько раз они уже это делали? Сотни раз? Может быть, уже даже тысячу? Но каждый раз Порко охватывал такой восторг, словно это происходило впервые. Обнаженная, взмокшая Пик, желающая поскорее ощутить его в себе. Только его одного — хотя бы сейчас.       Он опустил руку, ввел сразу два пальца, и те утонули во влаге. Пик ничуть не приукрасила: действительно изнывала от желания, поэтому Порко добавил третий, растягивая податливые стенки. Больше всего теперь хотелось поскорее оказаться внутри, погрузиться в горячую тесноту; он знал, что Пик сможет принять его без подготовки, но решил не торопиться. Ему до одури нравилось, как она хрипло выдыхает на каждое движение, сама ласкает собственную грудь от избытка чувств, отчаянно пытается насадиться на пальцы. Порко наслаждался ее приоткрытым в стонах ртом, закатанными глазами. Прядями волос, от пота прилипших к вискам. Пик извивалась под ним, будто в исступлении, каждым жестом прося наконец перейти к делу.       Наверное, точно так же Порко выглядел, когда был с Райнером.       И ненавидел себя за это. После, конечно; а в процессе млел от того, как Райнер произносил своим глухим и негромким голосом: «Подставляешься, как течная сучка». Порко горячо соглашался и скулил в подтверждение его слов. Расставлял ноги, как блядь, вслух умолял вставить ему и оттрахать до слез и обморока, чтоб не суметь потом даже встать. С Райнером он добровольно опускался до каких-то немыслимых низов, хотя тот никогда того и не требовал. Порко с упоением валялся в этой грязи, а потом пытался от нее отмыться — забыть, вычеркнуть из памяти, попробовать иначе — но все повторялось. Ему нравилось принадлежать Райнеру. Ложиться под него, как женщина; и Порко неустанно преследовала мысль, что это видят все остальные. В том числе Пик, которая никогда не отпускала шуток на эту тему. Ему казалось, что она, зная об этой связи, постоянно представляет в голове самые грязные сцены и пропитывается к Порко презрением. Как он может прикасаться к ней после того, как был с мужчиной? Здоровый, сильный, отважный воин, носитель титана Челюсти. Порко и сам до сих пор не мог уложить все это у себя в голове, полагая, что подруга страдает от еще большего диссонанса.       Но Пик ни разу не усомнилась в его мужественности. Не выказала отвращения, не задела. Она вела себя так же искренне и непринужденно, как и до того, как случился Райнер. И в редкие моменты спокойствия Порко позволял себе думать, что иначе быть не могло. Он просто не мог быть другим.       — Он сейчас с нами, да?       Голос Пик донесся до него, словно из другой комнаты, пробился сквозь толщу образов. Их взгляды встретились, и ее глаза оставались непроницаемыми. Порко понял, про что она — точнее, про кого, — но не смог ничего выдавить из себя, просто продолжая бестолково смотреть. Мысли унесли его слишком далеко отсюда. Такое уже происходило прежде, но последнее время участилось. Что бы ни происходило снаружи, внутри Порко непрерывно варился в котле собственных противоречий.       Но Пик спасла его:       — Я порой думаю о том, что нам стоит позвать Райнера третьим. — Она взяла лицо Порко в ладони. — Тогда тебе не придется разрываться. А я не прочь поэкспериментировать. Как считаешь, м?       Это была усталая, синтетическая шутка, но Порко обжегся об нее. Пик усмехнулась — и ее мышцы коротко сжались вокруг пальцев, а внутри него все взметнулось и вскинулось. Он не мог даже на секунду представить их троих вместе: образ казался настолько недопустимым, запретным, что отзывался физической болью и не собирался в картинку. Порко не осознавал, кого ревнует больше и было ли это чувство вообще про ревность; возможно, его так ужасало совмещение двух миров, потому что не знал точно, в каком из них он сам — настоящий. И если те встретятся, придется выбрать. Понять себя, одолеть стыд.       Или застрелиться.       Порко прорычал сквозь зубы:       — Нет. — Стряхнул с себя руки Пик, поймал ее растерянный взгляд. Отрывисто повторил: — Нет. И больше никогда не говори об этом. Пожалуйста.       Она не успела ответить. Предупреждая извинения, которые сейчас были бы неловкими и совершенно не уместными, Порко легко перевернул ее на живот. Ради маневра пальцы пришлось вынуть: липкая смазка склеила их между собой, соблазнительно поблескивала на фалангах, и он собрал ее губами. Знакомый солоноватый привкус. Нестерпимо захотелось вылизать Пик всю, сгладив досадную заминку, но тогда им придется излишне задержаться. Поэтому Порко твердо решил, что вернет ей должок в следующий раз.       Беспрекословно сдавшись, Пик затихла под ним: лишь слегка согнула ноги в коленях и предвкушающе прогнулась в пояснице. Предлагала ему себя; взять то, что полагается. Порко чувствовал, как она дрожит от возбуждения — наверное, без его пальцев внутри невыносимо пусто. У него самого уже звенело в голове от желания заполнить ее, так аппетитно распростершуюся на скомкавшейся простыни, пропитанной его запахом; и он, больше не медля, направил член в набухшие складки. Вошел резко и полностью, заставив Пик вскрикнуть.       — Ах! А-а…       Ее протяжный стон утонул в подушке. Порко ненадолго замер: пришлось закрыть глаза и просто подышать, чтоб не кончить сразу же, словно подросток. Она приняла его без сопротивления, обволокла жаром, влагой, тугими сокращениями; сама подалась навстречу, чтоб вжаться в бедра острыми ягодицами — и он почувствовал предел. Пик глухо всхлипнула — наверное, не самое приятное ощущение, — но не отстранилась. Хотела отдать всю себя без остатка: показать, что Порко может обладать полностью. Брать столько, сколько пожелает, и она никогда этого не оспорит.       Так было всегда. Всегда с ней он чувствовал себя мужчиной; самым важным, самым сильным. Самым лучшим.       — Хорошая… — одними губами проговорил Порко.       На второе слово «девочка» его уже не хватило: поразительно, что ему до сих пор удавалась речь. Он завороженно наблюдал, как раздавались и опадали бока Пик от тяжелого дыхания; как при этом переливались ее ребра, видные под тонкой кожей даже на спине — можно сосчитать каждое. Позвоночник вился крупными бусинами и уходил вверх под мятую розовую кофточку. Пространство застыло, словно выжидая вместе с ними, смиренно смолкнув; а затем встрепенулось. Покачнулось и начало двигаться — заодно с Порко.       Сначала плавно: он не спешил, позволив себе раствориться в ощущениях. Пик не торопила его, оставив инициативу, и звучно выдыхала в такт толчкам; только ладони беспокойно комкали уголки подушки. Порко знал, какая она чувствительная внутри. Обычно женщины предпочитали ласки руками и языком, будучи почти равнодушными к проникновению, но Пик была скроена совсем иначе. Она совершенно не нуждалась в этой возне — та являлась для нее скорее приятным дополнением — и получала оргазм просто от члена, распирающего стенки. Наверное, это было как-то связано с особенностями строения тела. Конечно, Пик была особенной; и Порко идеально подходил ей по размеру, доставляя удовольствие простыми фрикциями. Но никогда ими одними не ограничиваясь.       Рука сама потянулась собрать ее растрепавшиеся волосы. Зарыться в них, потянуть на себя — не чтобы сделать больно, а для еще одного жеста контроля. Пик покорно отнялась от подушки, запрокинула голову; и ее стоны, прежде утопшие в постели, вынырнули наружу. Теперь она стонала открыто, бесстыдно и, кажется, достаточно громко — оценить трезво уже стало сложно. Благоразумие испарялось с каждым новым движением; Порко ускорил темп, чувствуя, что долго не продержится, и его посетила шалая мысль кончить прямо в Пик. Заполнить ее, оставить тот след, который не стереть регенерацией; который она точно будет носить в себе еще какое-то время. Такую роскошь они позволяли себе крайне редко — по понятным причинам. Никто не хотел нежелательных последствий, но в те разы, когда удержаться было совершенно невозможно, им повезло.       Хорошо, что с Райнером куда проще. Можно делать все что угодно безо всякой защиты.       Терпение Пик тоже улетучилось: она лихорадочно виляла бедрами, стараясь насаживаться до упора, и сжималась внутри; в какой-то момент вдруг завела руки назад и раздвинула худые ягодицы. Открыв тем самым восхитительный вид — Порко аж задохнулся. Кайма складок упруго обхватывала его член, кожа разглаживалась, когда он входил полностью, и снова морщилась, стоило только податься назад. Пик старалась удержать его, стискивала собой изо всех сил — и с каждым сокращением вздрагивали сжатые мышцы сфинктера. Одуревший от возбуждения Порко принял это за предложение.       В помутневшем рассудке умудрился сложиться паззл: если с Райнером удается забавляться безопасно, то почему бы не попробовать то же самое с Пик? Ведь тогда, получается, и волк насытится, и овечка останется цела.       Еще не до конца осознавая свои намерения, он остановился. Оставил волосы Пик, осторожно выпутавшись из прядей; провел пальцем по выпуклому позвоночнику вниз, к ложбинке. Еще ниже. Надавил на плотный неприступный вход: теперь Пик сжалась уже рефлекторно. От неожиданности.       — Что ты делаешь?       Ее голос прозвучал на удивление ровно, посерьезневши. Сама она извернулась так, чтобы видеть Порко, и лицо у нее было по-настоящему изумленное: словно обнаружила кого-то другого вместо него.       — Ты немного перепутал, — Пик мотнула головой. Шутливо пояснила: — Я не Райнер.       Порко даже не обратил внимания на эту фразу, как будто и не услышал вовсе. Надавил пальцем уже настойчивее, протискиваясь в сухую, жесткую узость, и качнул бедрами, чтобы смягчить дискомфорт. Пик открыла рот, как рыба, в беззвучном стоне, глаза ее закатились на долю секунды — но затем они снова посмотрели на Порко в ожидании.       Он просто спросил:       — Ты же пробовала, да?       Ее взгляд неопределенно метнулся в сторону. Пик предпочла отмолчаться, но и без слов стало ясно — конечно же, да. Не могла не успеть за такое количество времени, что проводила с другими мужчинами, и вряд ли отказывалась от экспериментов, которые Порко были отвратительны. Когда-то давно.       Трахать женщин в зад — это по-пидорски. Мужчины, которые таким занимаются — скрытые гомосексуалисты. Порко был настолько глубоко убежден в этом, что взрывался на любую попытку поколебать его принцип. Даже простые разговоры об анальном сексе будили в нем омерзение вплоть до тошноты, а вместе с ним и необъяснимую ярость. В их с Пик утехах это извращение было под строгим запретом; но Порко тогда, конечно же, было невдомек, что мужчины, которых так задевает все связанное с гомосексуализмом — еще большие педики, чем те, кто спокойно трахает женщин в зад.       Осознание пришло со временем: с первым чувством влюбленности к Райнеру Брауну и ненавистью к себе, тяжело и мучительно. Принятие еще запаздывало. Но Порко все же попробовал и понял, что это не грязно и не отвратительно, а наоборот — неожиданно приятно. Особенно с тем, кого очень любишь. Он открыл для себя новое удовольствие, которого до сих пор стыдился, но от которого уже не собирался отказываться.       Сейчас понятие «стыд» растворилось в духоте запертой комнаты, в запахе пота и секса. Порко прямо сказал:       — Хочу кончить в тебя. В твою задни… — осекся, решив, что с дамой следует тщательней выбирать выражения. Поправил себя: — Прелестную попку. Никогда этого не делал. Можно?       На лице Пик мелькнула невнятная эмоция — замешательство с недоверием. Возможно, подозрением. Что-то совсем не к месту: словно она прямо сейчас задумала начать расспрашивать его о причинах такого внезапного решения и залезть в душу. Не из праздного любопытства, а потому что искренне переживает, но от этого ее озабоченность не становилась менее утомительной.       К счастью, в ней все еще был член Порко; он подался назад, выйдя почти полностью, а затем грубо толкнулся — так, что бедра звонко шлепнулись о ее кожу. Пик задрожала. Порко сделал так еще раз, еще и еще, сдерживаясь изо всех сил, — и тогда она, заскулив, уронила голову в подушку. Убедившись, что теперь Пик точно обезоружена, Порко уточнил:       — Да или нет?       — Да, да…       Пик выглянула из-под вновь разметавшихся волос. Тяжело сглотнула, словно в горле у нее стоял ком.       — Только осторожно, ладно?       — Сделаю все в лучшем виде, — горячо успокоил Порко. — Лучше, чем… Кто-либо другой.       Усилием воли он отстранился. Член выскользнул из тисков теплых стенок, сразу стало прохладно: растянутый вход сократился, маня обратно. Лишенное оргазма тело загудело, от долгого напряжения начинала болеть голова; Порко бросился к тумбочке с суетливой спешкой ребенка, которому разрешили поиграть с новой игрушкой, и, порывшись в ящике, достал тюбик с кремом. Хранить настоящий лубрикант в комнате было бы небезопасно, поэтому в качестве смазки использовалось все, что попадалось под руку: масло, воск, аптечные мази. Или обычный крем.       Заметив его, Пик деловито осведомилась:       — Он без отдушек? Иначе может начаться раздражение.       По правде говоря, после каждого раза Порко не мог даже просто сидеть, но дело тут было вовсе не в креме. Поэтому он сухо отрезал:       — Жалоб не поступало.       Выдавил жирные комья на пальцы, растер. Для верности щедро капнул прямо между ягодиц Пик: та отчего-то поежилась. От него не укрылось то, как сильно она была взволнована, и в моменте даже возникли сомнения, что это ее не первый раз. Но главное — у самого Порко уже был опыт.       Райнер не испытывал никаких душевных мук насчет своей мужественности: лег под него смирно и без нытья. Сам предложил. Сказал, что тоже хочет отдаться. А уже после признался, что охотно делал бы это куда чаще — но с такими же ощущениями Порко мог трахать валун в лесу, потому не особо вызывался быть сверху. Ему больше нравилось отказываться от контроля и забываться в крепких руках.       Но он все же умел и знал; что начать нужно строго с одного пальца, ввести его постепенно, преодолевая сопротивление мышц. Что эти стенки не податливые, не эластичные, что нужно запастись терпением. Порко лег рядом с Пик, уложил ее на себя сверху — так, чтоб оказаться лицом к лицу, — но не вовлек в поцелуй. Внимательно наблюдал за реакцией, за меняющимся выражением, стараясь не пропустись гримасу боли. Оглаживал подрагивающий бок, стараясь расслабить, а другой рукой усердно растягивал, уже представляя, как приятно будет внутри. Дотерпеть бы.       Пик уперлась в его грудь и пыхтела. Порко добавил второй палец — и ее глаза округлились настолько, что показалось, будто вот сейчас она точно его прервет и откажется продолжать; поэтому он на всякий случай спросил:       — Все хорошо? Мы можем остановиться в любой момент — только скажи…       Ладонь мягко легла на его рот, вынуждая замолчать.       — Продолжай, — попросила Пик голосом, дребезжащим от трепета. — Я доверяю тебе, Покко. Делай все, что посчитаешь нужным.       Теперь уже Порко заткнули ее губы, не оставив возможности сказать что-то еще, и он ответил. Языки скользко переплелись, поочередно примяли друг друга; Пик выдохнула весь воздух из легких, обмякла, будто став совсем полой — мышцы поддались. Третий палец она, кажется, уже не заметила.       Свободной рукой Порко поднырнул под опавший живот, провел между ног. Нашел клитор на ощупь; это было несложно — налитый кровью, он пульсировал и подрагивал. Пик сразу откликнулась на ласку. Дышать ей уже стало нечем, потому горло свело глухим спазмом: словно короткий кашель. Порко ловко сдавил, потер, нажал на чувствительную точку — со знанием дела, ни на миг не запутавшись, — Пик наконец вдохнула, резко и глубоко, как выброшенная на берег. Стенки уже не сжимались плотным кольцом, не стремились вытолкнуть незваные пальцы, уже не мешая им двигаться; те погружались внутрь почти полностью, а Пик подмахивала бедрами навстречу. Она расслабилась. Действительно доверилась: всецело, безоговорочно — и для Порко это было самым большим удовольствием.       Ее тело размягчилось, словно нагретый пластилин, и стало готово принять любую форму — стоит только захотеть. И немного направить.       Порко мягко отстранил от себя разгоряченную, увлекшуюся Пик. Пришлось приложить некоторое усилие.       — Думаю, уже можно.       Она раздула ноздри и механически кивнула отяжелевшей головой. Осоловелый взгляд был направлен куда-то сквозь Порко, как будто Пик успела захмелеть: разомлела от ласк; и этот образ хотелось впитать в себя жадно, оставить ярким оттиском в памяти, вшить в собственную изнанку. Он очень старался.       Все ради Пик. Все, чтобы ей было хорошо.       И Порко ни за что не допустил бы меньшего. Как бы самому ни хотелось поторопиться, сорваться, с Пик — только бережно, будто с дорогим хрусталем; осторожно снять с себя, подтянуть за бедра в коленно-локтевую, обязательно оглаживая кожу, чтоб не потерять контакт. Сверху стало ясно, что он и правда хорошо потрудился. Растянутый вход уже не смыкался и игриво подмигивал. Порко в очередной раз изумился собственному самообладанию.       Сквозь пелену, застлавшую взгляд, удалось найти сморщенный тюбик и вымучить из него остатки крема. Порко не мог позволить себе доставить Пик даже малейший дискомфорт: капнул новую порцию поверх того, что впиталось, а последнее активно растер по полутвердому члену. Тот, успевший заскучать, оживился. Пружинисто покачнулся — головка, блестящая жирными потеками, уперлась точно в ложбинку меж ягодиц, норовя скользнуть внутрь. Стоило только двинуться, податься немного вперед…       Пик не отпрянула. Наверное, уже сама была в нетерпении; и Порко решил, что сдерживаться уже нет никакого смысла.       Снова остановившийся было мир ожил, как и в первый раз, но теперь — куда бурнее и красочнее. Временная передышка пошла на пользу: оргазм, грозящий обрушиться на Порко, теперь отступил, и можно было насладиться яркими ощущениями, растягивая момент. Входить настолько медленно, что со стороны оставаться словно бы неподвижным; мышцы встретили его такой крепкой хваткой, что могло показаться, будто пути назад нет и отступать придется с усилием. Но Порко и не собирался этого делать.       От полноты чувств перед глазами заплясали цветные искры, картинка покрылась цветными пятнами, и он видел лишь фрагменты: лохматую голову Пик, упавшую на пол подушку, складки розовой кофточки. Тонкую кожу, натянутую вокруг его члена настолько, что вот-вот порвется; как будто Пик сейчас разойдется по этому шву межъягодичной ложбинки, по линии позвоночника вверх — и от нее останутся лишь две половины. Казалось, Порко даже слышит, как ее узкий таз глухо трещит, когда он оказывается глубже. Как расходятся ее хрупкие кости, впуская его внутрь.       Она не мешала ему. Не зажималась, не отодвигалась неосознанно. Порко чувствовал, как гремит ее сердце; каждый вдох, каждый подавленный звук, застрявший в груди. Он как никто другой знал, насколько Пик сейчас переполнена, перегружена — физически и ментально. Это то самое состояние, когда боишься даже шевельнуться, чтоб не лопнуть: предвкушение вкупе с оцепеняющим ужасом, потому что происходит что-то на пределе возможностей человеческого тела. Хоть Пик носила в себе силу титана и оказывалась в ситуациях пострашнее, теперь она была всего лишь женщиной, осмелившейся довериться мужчине.       — Останови меня, — напомнил Порко. Здравомыслие никогда не оставляло его полностью. — Когда угодно. Слышишь?..       Это уже представлялось невозможным, но любой дискомфорт Пик мог заставить его тотчас же прекратить, как бы хорошо ни было ему самому. Разве можно продолжать, если кому-то в процессе больно?       Только в постели с Райнером этот вопрос Порко никогда себе не задавал. Там они играли по другим правилам. Точнее, никаких правил и не было.       Вместо ответа Пик протянула к нему руки вслепую, нашла бедра и впилась в них ногтями, потянула к себе. Вынуждая сократить расстояние и войти глубже — из груди Порко вырвался стон, который он не успел сдержать. Узкие мышцы стискивали его почти что до боли, на коже горели следы-полумесяцы от ногтей. На секунду промелькнул глупый страх, что он взорвется от этих ощущений, сойдет с ума или получит инсульт.       — Ты моя. Ты только моя.       Порко повторял себе под нос, как в бреду, и не знал, слышит ли его Пик. Слова эти были пустые и наивные, насыщенные смешной ревностью и желанием обладать тем, что не может принадлежать полностью и что удержать не в твоих силах. Но сейчас ему действительно так казалось; в момент страсти и наивысшей близости он чувствовал, что больше никого у них, кроме друг друга, не существует. Мир сузился, ограничился — и все сложности взаимоотношений с другими людьми и сами другие люди остались за рамками, куда можно не возвращаться. Остаться здесь. И все было бы так же просто, как десять лет назад.       Конечно же, они так не смогут. Но сейчас можно чуть-чуть обмануться.       Первые толчки дались трудно: мышцы отказывались давать пространство, хотя Порко вообще сомневался в том, что внутри все еще осталось место. Но сработавшая до этого хитрость помогла и во второй раз — стоило только коснуться клитора, как стенки сразу смягчились. Порко безупречно владел этими трюками. Безмолвствовавшая от волнения Пик наконец подала голос, заметалась на постели, тихо вскрикивая на каждом движении и старательно закрывая себе рот ладонью.       Теперь Порко не медлил. Плавные покачивания переходили в быстрые и резкие, но, несмотря на усердие, внутри не становилось совсем свободно, и потому было так приятно. До сих пор туго и узко, что кружит голову; в отличие от традиционного способа, когда мышцы, по своей природе призванные стремительно растягиваться, очень скоро теряют упругость. Только недавно Порко на собственной шкуре понял, почему мужчинам так нравится именно это извращение — ровно как и то, почему женщины так стараются его избегать.       Удовольствие накатывало жаркими волнами, и каждая из них ощущалась самой приятной, как будто последней, но все они в последний момент ускользали. Чтоб затем вернуться и обдать изнутри еще более жгучими брызгами; Порко не мог уже даже примерно предугадать, в какой момент достигнет пика, и просто двигался в яростном темпе, не заботясь о времени. Возможно, Райнер уже вернулся и ждет за дверью. Возможно, подслушивает — или слышит невольно. Сейчас для Порко он существовал в совершенно другом измерении и казался как никогда чужим.       Бедра с размахом бились об острые ягодицы Пик, а ее стоны иссушились в хрипы. Толчки стали грубыми, почти что животными в жадном желании поскорее получить разрядку. От пылкости Порко прикусил себе язык до крови — и почему-то именно в этот момент оргазм настиг его. Облек собой горячо — как принял в объятия. Спазмы были долгими, сладкими. Порко чувствовал, как обильно заполняет Пик семенем, а внутри него самого становилось свободно и пусто. Из тела ощутимо уходила тяжесть вместе с напряжением, держащим его в тонусе все это время — и оно обмякло. Затекшие ноги, надолго лишенные крови, подкосились: Порко неконтролируемо отшатнулся и свалился на кровать.       Пик рухнула следом. Точнее, ее зад, удерживаемый на согнутых коленях, — а она так и осталась лежать плашмя на животе. По шумному дыханию можно было определить, что она живая.       Кое-как переведя дух и собрав остатки сил, Порко перевернулся. Конечности слушались еще плохо, но он смог аккуратно убрать пряди Пик и найти ее потускневшие от изнеможения глаза.       — Вообще-то мы еще не закончили.       Наверное, это прозвучало угрожающе. А не соблазнительно, как предполагалось; потому что Пик зажмурилась и застонала в мольбе о пощаде.       — Я больше не выдержу, — для убедительности помотала головой, насколько смогла. — Какое там у нас стоп-слово?       Порко пытался протестовать:       — А как же ты? Так не пойдет.       — Для меня главное — делать тебя счастливым, — она улыбнулась очаровательно и утомленно, тяжело перевалилась на спину. Поморщилась. — Есть салфетки?       — А вот как раз так обычно говорят проститутки, — с укоризной заметил Порко.       Но все же решил не настаивать: сам не был уверен в том, что сможет сделать ей приятно, а не домучить. Голова теперь уже не болела — по-настоящему раскалывалась. Руки одолел непонятный тремор, и Порко преподнес «аварийный» рулон туалетной бумаги на трясущейся ладони. Обратил внимание на сырую простынь. Под Пик быстро растекалось сырое пятно; когда она принялась вытираться, можно было увидеть блестящий от спермы вход, еще не успевший сомкнуться. На мгновение Порко стало отчего-то очень жутко.       Отведя взгляд, он тоже стал тщательно избавляться от жирного слоя крема. Сексуальной эта совместная сцена не выглядела — особенно в гробовом молчании.       — Буду должен в следующий раз, — как бы между прочим сообщил Порко. И после паузы добавил: — Ты была готова.       Это был не вопрос. Пик, нескладно согнувшись, невозмутимо пожала плечами.       — Я же говорила, что у меня вечером свидание.       Порко почувствовал, как невольно сжались челюсти, вызвав новый приступ боли в висках. Он мрачно процедил:       — И ты там собиралась?..       — Не бери в голову, — она не дала ему закончить, скомкала очередную промокшую порцию бумажек. — В любом случае, на сегодня мне уже хватит.       Снова повисла тишина, разбавленная одним лишь шуршанием. Порко вдруг вспомнил о том, что они действительно задержались и Райнер прямо сейчас может стоять за дверью и вежливо ждать, пока замок разрешающе щелкнет. По коже пробежал холодок; Порко поспешил к одежде, натягивая ее на себя чуть ли не лихорадочно. Пик подняла на него недоуменный взгляд. Рядом с ней возвышалась горка бумажных комьев. Она никуда не торопилась, так и продолжая сидеть полуобнаженной с раздвинутыми ногами: кофточка неминуемо сползла вниз и закрыла грудь.       Он выпалил:       — Скажи, тебе не понравилось?       — С чего ты взял? Для разнообразия вполне подойдет, — Пик моргнула, посмотрела вниз. — Просто… Наверное, это не мое. Находиться на грани. Слишком много всего и сразу, как будто еще немного — и все. Слишком близко к пределу. Тебя затягивает, будоражит, но и ужасает одновременно, потому что не знаешь, в какой момент перейдешь через край. Так не должно быть. Это… Чересчур.       Порко застегнул штаны. Сказал только:       — Ясно.       — К тебе это не относится, — она спохватилась, только теперь поняв опрометчивость сказанного. Быстро села на колени и сбивчиво пробовала объяснить: — Ты же понимаешь? Это другое. Ты… Другой. Я совсем не это имела в виду. Я говорила только за себя.       Речь звучала, как фоновый шум — шелест дождя или свисты ветра; слова не воспринимались, а их смысл терялся, не доходя до Порко. В нем не всколыхнулась злоба и не вспыхнула боль. Внутри просто так и осталось тихо и тяжело: все заняла смертельная, непоколебимая усталость. Даже не родилось ни одной неудобной мысли. Они, с огромным трудом выпихнутые куда подальше, разлагались на медленный яд, уходя в тело, но хотя бы не беспокоили. Порко показалось, что если закроет сейчас глаза, то провалится в сон до конца жизни. Он взял на себя слишком много.       — Прости меня.       Большие темные глаза смотрели на него с испугом. На лице Пик проступил болезненный излом морщин: она хмурилась, и ей это совсем не шло. Ждала. Воздух хрустел от напряжения.       Порко не мог не отметить: в этот раз все действительно как-то получилось через жопу. Не вслух.       Еле переставляя непослушные ноги, он вернулся, опустился на край кровати, сев рядом с Пик. Она не сводила с него немигающий взгляд, будто силясь вобрать каждую эмоцию, которую сможет увидеть; отчего-то дернулась, но прильнула, когда он приобнял ее за плечи.       — Все нормально, — Порко вложил в эту фразу всю искренность, которую смог наскрести. — Правда. Бывает. По крайней мере, ты не назвала меня мерзким педиком.       Пик вскинулась, сохраняя прежнюю серьезность.       — Я бы и не стала! Никогда…       — Знаю, — он примирительно поцеловал ее в макушку. — Надо бы прибраться, а то наш товарищ замкомандира не переносит бардак.       Градус заметно снизился. Уже выдохнув, Порко собрался было встать, чтоб подать Пик ее юбку — но его удержали. Ладони впились в предплечье необычно настойчиво. Он изумленно оглянулся на Пик, даже не подозревая до этого, сколько в ней силы.       Она помедлила, а затем негромко произнесла:       — Люблю тебя. Это тоже знаешь, правда ведь?       Порко знал. Как и знал то, что в это слово они уже давно не вкладывали привычный романтический смысл: для них оно стало признанием в близости, безграничном доверии и значимости. В нем теперь умещалось множество того хорошего, что люди чувствуют друг к другу — кроме любви в изначальном ее понимании. Она отмерла, словно рудимент, оставив свободу, удобство и безобязательную нежность. С Пик слово «люблю» было легким, не весящим почти ничего; а с Райнером оно ломало, раздавливало Порко всей той болью и надрывом, что он в него вкладывал.       И сейчас тоже не должно быть трудно. Но Порко ни с того ни с сего онемел, увидев, как на дне темных глаз что-то поднялось. Всего на секунду. Наверное, от нервов разыгралось воображение.       Но он не успел ответить — наконец раздался стук в дверь.