Часть 10. Без единого слова лжи

— Он сбежал из больницы. Договорился с одним из заключённых, психически-больным человеком, и сбежал из больницы, где их…осматривают. Я не знаю подробностей, только то, что он убил медика и переоделся в одежду медбрата. Но он не смог уйти далеко. Его убили при попытке угона автомобиля. Его нет, Чез. Герман Харрис мёртв, — Бьёрн говорил монотонно, вполне цельными фразами, потому что уже не в первый раз. Слова срывались легко с крупных, чётко очерченных губ. Бесчувственно и безболезненно. Бьёрн говорил, Чез слушал. Глаза младшего в этот момент светлели, становились водянистыми, прозрачными, будто цвет радужки выжгли слёзы. — Ты подрался с парнем из интерната. На шум прибежали преподаватели. Вас развели по комнатам. За вами приехали родители, — эта часть тоже чётко проговаривалась, так как после пробуждения Чезу было трудно определить границу ночного кошмара и реальности. — Тебя перевели на домашнее обучение. Скоро ты будешь сдавать тесты, экзамены. — Долбанные экзамены… — тоскливо отзывается с кровати Чез. Это жалкое подобие диалога вызывает в душе Бьёрна радость, а на губах — еле заметную грустную улыбку. Братья почти не разговаривали — для Бьёрна стало привычным читать заученный монолог, а Чез… Чез ходил в подавленном состоянии, пытался учиться, но всё время впадал в задумчивость. Весть о смерти насильника семье передал полицейский. Этот добродушный толстячок нравился Бьёрну всё больше, так что парень подумывал выучиться на такого же простого охранителя закона… Но вот касательно новости… Бьёрн не знал, что чувствовать и как реагировать — больше нет животного, изнасиловавшего Чеза. Одним чудовищем меньше на этой Земле, одним оборотнем меньше среди людей. Но также… Нет некогда близкого человека, единственного близкого по крови. Родного отца. Мальчик преданно любил свою мать, обожал её. Боготворил. Её смерть потрясла ребёнка, и с тех пор и без того немногословный Бьёрн замолчал от горя на долгое время, перестал улыбаться, смеяться… Потом боль потери притупилась, с языка стали соскальзывать односложные реплики, короткие предложения, которые на фоне изысканного красноречия Германа Харриса выглядели ещё беднее… Отец стыдился неуклюжего, вечно мрачного и тугодумного сына, бранился, но обращаться за помощью репетитора считал позорным признанием речевых дефектов парня. Бьёрн уже не был маленьким ребёнком, и Герману показалось легче скрыть нелюдимого отпрыска от окружающих, чем приспосабливать его к социуму. Проще простого — закрыть глаза на то, что мальчика дразнили сверстники, а учителя почти не вызывали молчуна к доске. Бьёрн тосковал по матери. С появлением новой семьи стало чуть легче; особенно парень привязался к Карине, это сильное нежное чувство вытеснило боль из широкой могучей груди, давило на рёбра и грело сердце. Этой бескорыстной, щедрой любви было так много, что Бьёрн не знал, как её выразить, в чем проявить. Карина не требовала много, ей с лихвой хватало того, что пасынок делал по дому — подметал и мыл полы, готовил завтраки, обеды и ужины, мыл посуду и протирал пыль, подметал двор и ставил стиральную машину… Но самое главное, Бьёрн снова взял на себя заботу о младшем, как это было до интерната — Карина находила это чрезвычайно милым и трогательным, а ещё радовалась, что мальчики наконец поладили. Это заблуждение, надо сказать, стало её роковой ошибкой. *** Бьёрн не мог уверенно назвать точку отсчёта, возглавившую цепь трагических событий… Если эта точка вообще существовала (честно говоря, само знакомство Харрисов с семьёй Кларк стало судьбоносным началом). Всё так или иначе вело к катастрофе — состояние Чеза, его кошмары, отсутствие Карины, которая доверила пасынку своего сына, сведя контакт с последним до минимума; каждодневное присутствие Бьёрна рядом с младшим… Чез всё видел и всё прекрасно понимал, даже мотивы «неправильного» поведения матери. Карина малодушно избегала проблему, которая давила на неё тяжким грузом, проблему, которую она не в силах была решить; вина связывала женщине руки, клонила её к земле, лишала речи, застревая комом в горле. Каждое слово Чеза было ей упрёком; каждое ломаное движение, каждый тусклый взгляд, каждая сгорбленная фигура напоминали ей о том, что именно она, Карина Кларк, привела в дом насильника её сына. И ничего нельзя было изменить; возможно, прошло недостаточно много времени, но женщина в особенно чёрные минуты сомневалась, что Чез когда-нибудь поправиться, когда-нибудь снова научиться жить, смеяться, радоваться. Он умирал, медленно, мучительно, отравляя жизнь себе и другим — обычно неосознанно, но иногда с наслаждением неизлечимо заражённого, который хочет, чтобы не ему одному было плохо. Бьёрн тоже ощущал вину, и у него она тоже схватывала горло, но мальчик привык быть немногословным. Нелюбовь отца сделала его таким — робким, неуклюжим, неловким, стесняющимся своего большого тела и низкого голоса. Рядом с начитанным и галантным Германом Харрисом Бьёрн чувствовал себя доисторическим мамонтом, глупым и примитивным австралопитеком. Парень привык избегать людей (кроме семьи), привык молчать и спокойно делать свою работу, слушая своё большое и великодушное сердце и совесть, переступая через упрёки и тяжёлое, пессимистичное чувство виноватости. Ключевым обстоятельством, подтолкнувшем к неизбежному, стало то, что Чез плохо сдал итоговые школьные экзамены, злосчастное TAKS*. Он перешагнул допустимый порог, но с такими низкими баллами о поступлении в хороший ВУЗ речи не шло. Не то что бы Чез очень хотел учиться, но идея переезда была окутана флёром благотворных перемен, и ещё… Провал оказался колоссальным ударом по самолюбию мальчика, ведь Чез никогда не был физически одарённым, спортивным, но незаурядный интеллект и природная сообразительность сполна окупали этот недостаток. Раньше — но не теперь, когда Чез через силу и кое-как настроив мозги на рабочий лад, сел за тесты — нервозный, несобранный, ещё более злой, чем обычно. Не теперь, когда Чез, сидя на кухне, разбитый, подавленный, с неохотой отвечал на расспросы матери. Уже тогда было ясно, что результаты будут нерадостные. Потом пришли официальные цифры. Чуда не произошло. Карина лепетала что-то про случай, про возможность пересдачи, про то, что «со всеми случается» и что школьные тесты, пусть и итоговые — это совершенно мелочь по сравнению со взрослыми проблемами… Чез слушал её в пол уха (если вообще слушал), бездумно водя по тарелке вилкой; скрежущий звук действовал на нервы и отдавался болью где-то в зубах, так что Карина наконец не выдержала. — Пожалуйста, Цезарь! — «Пожалуйста» — что? — Ой, я тебя умоляю, не прикидывайся… — Дураком?! Почему же? Путём сдачи нескольких …конченых тестов выяснилось, что я как раз-таки дурак. — Ты не дурак, ты просто переволновался… — Перестань, мама! Разве ты не видишь? Что бы я не делал, у меня ничего не получается, всё просто валится из рук! — Ты был не в форме, это случается со всеми… — Нет! Не со всеми! И дело тут не в форме, мне просто не повезло оказаться твоим сыном! Карина побледнела. Бьёрн, молчаливый участник скандальной сцены, взволнованно вскинул голову. Он уже открыл было рот, чтобы вступиться за мачеху и тем самым принять удар безжалостных слов на себя, но женщина уловила этот порыв и качнула головой, одним этим движением заставляя пасынка отступить. — Не надо винить меня за мою ошибку… Не надо винить меня больше, чем я это делаю сама, каждый божий день! — спазм пережал Карине горло, но она сглотнула и продолжила шёпотом. — Поверь, я уже достаточно наказана за неё… — Наказана?! Ты?! — теперь побледнел Чез. — Это Я наказан! — Мы не могли знать, что это произойдёт, никто не мог! — Но ты могла не выходить замуж так скоро после исчезновения папы! Ты могла бы подождать, присмотреться, и заметить, наконец, что с твоим хахалем что-то не так! — Цезарь, все совершают ошибки, и я… — Да! Верно! Но только тебе не приходилось расплачиваться за МОИ ошибки — своей задницей! Тишина была оглушительной, пощёчина после них — ещё оглушительнее. Чез не закрылся, даже не попытался уклониться — а он знал, что Карина ударит, ждал этого, можно сказать, этого и добивался. Тонкие бескровные губы скривились и сплюнули к ногам женщины вязкую желчную слюну. *** — Он не хотел. Бьёрн стоял у стены, скрестив на своей широкой груди сильные руки. Он не решался подойти ближе к Карине, хотя очень хотелось заключить в аккуратные нежные объятия её горестно сгорбленную фигурку, застывшую на самом краю большой кровати. Женщина облокотилась о свои колени и спрятала лицо в ладонях — она не плакала, но что-то было в её позе… Что-то беззащитное, сломленное, от чего сердце Бьёрна заходилось от жалости. — Хотел, — хрипло проговорила Карина. — Он хотел. И сказал то, что думал, без единого слова лжи. — День был трудный. Надо отдохнуть, — Бьёрн не выдержал и сделал несколько шагов вперёд. — Принести чаю? — Нет, — Карина слабо улыбнулась. — Нет, не нужно. Ты…такой славный мальчик, Бьёрн, — на глаза женщины навернулись слезы. — Такой добрый… Ты не заслужил всего этого. Я должна была быть взрослой, а ты нянчишься со мной, как с маленькой, со мной и с Чезом… Цезарь тебя обижал, верно?.. И до сих пор обижает. Знаешь, он ведь всегда любил пошутить, был очень озорной, и я не помню…не помню момент, когда его озорство превратилось в жестокость, а шутки стали выходить за рамки дозволенного, — Карина снова уставилась в стену, сжав пальцы в крепкий напряжённый замок. — Я устала. Устала от Чеза, от работы, от этого дома, от соседей, которые вечно суют нос куда не следует… Мой муж любил проветриться, теперь я понимаю, почему он вечно норовил куда-то уехать на своём чертовом мотоцикле. Наверное, это действительно помогает привести голову в порядок. Я не виню его, уже нет, я понимаю, очень хорошо понимаю. Ты тоже прав, надо отдохнуть… Надо отдохнуть… — Надо спать, — хрипло откликнулся Бьёрн. Он не знал, какие слова произнести в утешение, что сделать, чтобы помочь. Увы! Физическими усилиями успокоить душевную бурю не представлялось возможным, у мальчика не было ни одной идеи, и он рассчитывал только на благотворное влияние времени. Сейчас ни Чез, ни Карина не были способны на конструктивный диалог — первый, злой как черт, заперся в комнате Бьёрна (последний спал в комнате Чеза, потому что застарелые запахи фермы стали неожиданно успокаивающими для младшего); вторая впала в странное состояние подавленности, которое чередовалось с ностальгическими порывами, когда Карина принималась рассматривать фотографии маленького сына и исчезнувшего мужа, с нежностью перебирая вслух одно воспоминание за другим… Возможно, не стоило оставлять мачеху одну, но Бьёрн понял это тогда, когда остановился посреди пустой спальни с бесполезной кружкой чая в руках. Карина улизнула так тихо, что не было слышно даже хлопка входной двери; ключ остался нетронутым, так что Бьёрна ничего не задержало, когда он выскочил на улицу. И всё равно он опоздал — машина уже неслась в темноту улицы, и через секунду скрылась за поворотом. Парень стиснул зубы и ещё больше нахмурил брови — злости не было, по крайней мере, на женщину, лишь досада на самого себя и обреченная усталость от осознания, что этой ночью по крайней мере двое точно не будут спать.