Часть 2

      Олеся сидела на подоконнике, в форме, босая. Окно открыто настежь — ноябрьский воздух щекотал щёки. В комнате пахло кофе и табаком. На столе — ноутбук, недопитая кружка, стопка бумаг. Она пролистывала отчёты, не читая. В голове звенело — не от усталости, от пустоты. Щёлкнул замок, дверь приоткрылась, и без стука просунулась Рита. — Я к тебе, — сказала она, не дожидаясь разрешения. — Не отбивайся. В руках — бутылка вина и две эмалированные кружки. Классика. — Багира, ты чего? — Устала от вашей тишины. — Рита прошла внутрь, кинула куртку на стул. — Я не могу больше смотреть, как вы оба изображаете служебный нейтралитет, а воздух у вас звенит, как натянутый трос. Олеся криво усмехнулась: — Ты драматизируешь. — Я наблюдаю. — Рита открыла бутылку. — А теперь давай выпей и рассказывай, что ты там себе придумала. Олеся взяла кружку, отхлебнула. Сначала молчала. Потом тихо: — Ничего я не придумала. Просто живу. Работа, кофе, собака на базе, дежурства. Всё как у всех. Рита вскинула бровь. — Ага. Только у всех остальных глаза не выгорают, когда он заходит в комнату. Олеся усмехнулась. — Рит, ну серьёзно. Он взрослый мужик, у него своя жизнь. И женщина, между прочим. — Женщина — это факт. Любовь — под вопросом. — Да хоть факт, хоть вопрос. Мне-то что? Она поставила кружку, обняла колени, смотрела в окно. — Знаешь, в какой момент я поняла, что всё зря? Когда увидела его с ней на балконе. Он стоял и курил, как всегда. И выглядел… спокойным. — А ты хотела, чтобы страдал? — Нет. Хотела, чтобы жил. Со мной — или без. Но жил. А он просто… затих.       Рита вздохнула, сделала глоток, потом сказала почти шепотом: — Может, он просто не умеет по-другому. — Может. Но рядом со мной он умел. — Олеся подняла взгляд. — Пусть злился, ругался, спорил, но жил. А теперь будто выключили свет. Они помолчали. Только вино в кружках чуть плескалось. — И что теперь? — спросила Рита. — Ничего. Я не собираюсь лезть. Не хочу быть “той самой”, что разрушает. — А ты уверена, что там есть что разрушать? Олеся не ответила сразу. Смотрела на огни за окном, на отражение своих плеч в стекле. — Если он выбрал её — значит, так проще. Пусть будет проще. Я устала быть сложной. Рита тихо усмехнулась, качнула головой. — Ума, ты не сложная. Ты живая. Это просто сейчас не в моде. Олеся рассмеялась — коротко, без радости. — Звучит как эпитафия. — Или как тост. — Рита подняла кружку.— За живых. Даже если они молчат. Олеся стукнула кружкой о её. — За живых.       Обе сделали глоток. Вино оказалось терпким, почти кислым. > — Рит… — Ага? — Спасибо, что не спрашиваешь “а вдруг всё ещё будет”. — Не спрашиваю, потому что знаю: если “вдруг” и случится, вы оба будете последними, кто это признает. Обе засмеялись. На секунду — легко, по-женски, без всей этой службы, форм, звёзд и звания.       Рита сняла берцы, вытянула ноги и вздохнула: — Господи, когда-нибудь я высплюсь, и тогда, может, стану добрее. — Не станешь, — хмыкнула Олеся. — Ты даже на сон умеешь сердиться. — А ты — на жизнь. — ответила Рита спокойно, без укола. Олеся фыркнула, но промолчала. Вино потихоньку грело, и напряжение, что жило в плечах весь день, начало оттаивать. Рита заметила — и воспользовалась моментом. — Слушай, а если без формы и званий. Вот просто по-человечески: ты его ещё любишь? Олеся сделала глоток. — Не знаю. — Врёшь. — Не знаю, Рит. Правда. Это как шрам. Он уже не болит, но стоит задеть — и сразу вспоминаешь, как было. Она улыбнулась, но глаза были усталые. — Любовь — это, наверное, когда хочется, чтобы человек был счастлив, даже если не с тобой. — Тьфу ты, философ. — Рита закатила глаза. — Это не любовь, это самоотречение. Олеся усмехнулась. — Удобная форма самообмана, не находишь? Рита присела ближе, подперла щёку рукой. — А если честно — ты просто боишься. — Чего? — Что он не выберет тебя. Что ты выльешь душу, а он скажет "спасибо, Ума, но у меня уже всё решено". — А у него ведь и правда решено, — тихо сказала Олеся. Кошкина посмотрела внимательно: — А ты уверена, что это он решил?Может, его просто заставили обстоятельства? — Никто его не заставлял. Катя — не плохая. Просто… другая. — “Другая” — это слово, которое женщины придумывают, чтобы не сказать “хуже”. Олеся не выдержала и рассмеялась, по-настоящему, впервые за вечер. — Ты ужасная. — Зато честная.       На пару минут они замолчали. С улицы доносился звук шин по мокрому асфальту, кто-то хлопнул дверью подъезда. Вино почти закончилось. Рита медленно сказала: — Знаешь, я не про любовь даже. Я про то, что ты перестала быть собой. — В смысле? — Ты стала аккуратной. Осторожной. Не споришь, не бросаешь фраз на ветер. Прямо как он. — Это плохо? — Это не ты. Олеся нахмурилась, глядя в кружку. — Может, я просто выросла. — Нет, Ума. Ты просто закрылась. Между “выросла” и “закрылась” — разница в одном взгляде. Она помолчала и добавила: — И он это чувствует. — Думаешь, он чувствует хоть что-нибудь? — Думаю, да. Только не умеет с этим жить. Он из тех, кто может сгореть, но не признаться, что замерзает. Олеся кивнула, тихо, будто признала поражение. — Значит, так и будет. Он там, я тут. Две параллельные линии. — Пока кто-то не свернёт. — А кто должен? — Тот, кто сильнее. Олеся усмехнулась, чуть устало: — А я — сильная, да? — Ты — живая. А это куда страшнее.       В комнате снова стало тихо. Рита закуталась в её одеяло, вытянула ноги на кровати. — Давай так, — сказала она. — Завтра, если опять будет делать вид, что не замечает тебя, ты хотя бы посмотри на него. Просто посмотри. Без слов. — И что это даст? — Тебе — ответ. Ему — тревогу. А мне — повод открыть ещё одну бутылку. Олеся фыркнула, покачала головой, но всё-таки улыбнулась. — Уговорила. — Вот и славно. — Рита подняла пустую кружку. — За то, чтобы не разучиться жить, даже если любишь не вовремя. Олеся кивнула: — За это.       Олеся уже сползла с подоконника и сидела на полу, спиной к стене. Плечи расслабились, в глазах блестело то, что бывает после вина — не слёзы, а воспоминания. Рита устроилась напротив, вытянув ноги, держала кружку обеими руками, будто грелась. Молчали долго. Не потому что нечего сказать — просто не хотелось разрушать тишину. — Помнишь, как он нас тогда вытащил из воды? — первой заговорила Рита. — На “Северных”. — Как же не помнить. Я тогда думала, что утону. — А он потом двое суток кашлял, но молчал, что простудился. — Конечно. Гордость же. Бизон. Камень. — Камень с температурой под сорок. Обе засмеялись, тихо. Смех получился усталым, но настоящим. — А потом, — продолжила Олеся, — он ещё сказал: “Следи за Багирой, она притворяется, что не хромает”. — А я сказала: “Следи за Умой, она притворяется, что не боится”. — И что? — А он ответил: “Она не притворяется.” Рита улыбнулась, чуть опустив глаза. — Ты тогда покраснела. — Да ладно. — Я видела. Даже сквозь грязь и камуфляж. Олеся вздохнула. — Тогда всё было проще. Мы были проще. Рита кивнула. — Тогда мы ещё не знали, что можно устать от собственного сердца.       Олеся провела пальцем по кружке, глядя куда-то мимо. — А помнишь Новый год? Когда Кот перепутал гранаты с игрушками? — Господи, не напоминай. — Рита рассмеялась. — Бизон тогда чуть не поседел. — А потом напился и признался, что у него есть мечта. — Да-да… “Построить дом. Без войны, без службы, с собакой и… с тишиной.” — “С тишиной”, — повторила Олеся, глухо. — Он тогда сказал: “Тишина — это когда рядом человек, и тебе не нужно говорить.” Обе замолчали. Рита первой нарушила паузу: — Думаешь, с Катей у него такая тишина? — Нет. У него — молчание. Это не одно и то же. — Угу. — Рита улыбнулась грустно. — А с тобой? — С нами — буря. — Так, может, он просто устал тонуть. Олеся пожала плечами. — Может. Но я бы предпочла утонуть с ним, чем смотреть, как он медленно задыхается без воздуха.       Рита посмотрела на неё — долго, внимательно, так, как умеют только друзья, прошедшие вместе слишком многое. — Знаешь, что самое обидное? — Что? — Что вы оба всё время рядом и всё время врозь. Как два корабля на одной волне, но с разными курсами. Олеся чуть усмехнулась, подперев голову рукой: — Это очень поэтично для тебя. — А ты сама на лирику наводишь. — Я просто… — Что? — Просто скучаю. По нему. По тем, кем мы были тогда.       Рита не ответила. Просто накрыла её ладонь своей. Молча. Без слов. Тишина снова накрыла комнату — на этот раз спокойная, теплая. Где-то за окном проехала машина, вдалеке кто-то включил радио. Олеся шепнула почти неслышно: — А ведь если бы тогда… — Если бы что? — Если бы он сказал хоть слово. Хоть одно. Может, всё было бы иначе. — Может. — Рита выдохнула. — Но, может, тогда вы бы не дошли до того, чтобы понять, что такое по-настоящему “иначе”. Обе молчали. Обе знали: от этой ночи ничего не изменится. Но хотя бы стало легче — хоть на вдох.       Часы на стене тихо тикали, и каждый щелчок отдавался в висках. Полночь прошла давно, за окном моросил дождь — ровный, вязкий, будто кто-то полоскал небо. Катя спала рядом. Ровно, спокойно, повернувшись к нему спиной. Её дыхание было тихим, размеренным — без снов, без тревог. Она умела спать, как будто мира вокруг не существует. Боря лежал на спине, смотрел в потолок. Под подушкой гудел телефон — вибрация от уведомлений, отложенных звонков, новостей, какой-то суеты, которая давно не имела к нему отношения. Он перевернулся на бок, глядя на стену. На ней висела фотография: он и Катя, на море, улыбаются, солнце, ветер, будто всё нормально. Нормально. Слишком.       “Вот ты и дождался. Тихий дом. Женщина рядом. Безопасно. Без криков, без бессонных ночей. Без тех глаз, которые видят тебя насквозь. Без запаха кофе, без хаоса. Без неё.” Он закрыл глаза, но сразу увидел — не Катю. Море. Холодное, злое, с порывами ветра. И Олесю, стоящую на берегу — в мокрой форме, с зажатой в зубах сигаретой, с тем самым прищуром, будто и дождю не позволено мешать. — Командир, — всплыло в памяти её голосом. — Если не хочешь, чтобы я пошла с тобой, просто скажи. — Ты не послушаешь. — Верно. Но хотя бы скажи.       Он выдохнул, открыл глаза. Тишина комнаты была плотной, как бетон. Катя во сне пошевелилась, положила руку ему на грудь. Автоматически. Без тепла. Он не отстранился — просто лежал, глядя в темноту. Потом аккуратно снял её руку, встал. Прошёл на кухню, босиком, чтобы не разбудить. В холодильнике — вино, вчерашняя рыба, пластиковый контейнер с надписью “Боря, не забудь”. Он налил себе воды, сел за стол. Свет включать не стал. За окном всё тот же дождь. И где-то между ударами капель по стеклу он услышал то самое — приглушённое, едва уловимое эхо смеха. Не реального, а из памяти. Смех Олеси. Громкий, живой, немного хрипловатый. Такой, от которого всё внутри будто загорается.       “С ней я чувствовал, что жив. С Катей — что должен.” Он достал цепочку с кольцом, посмотрел на металл, тусклый в полумраке. Повернул его в пальцах. — Ну вот, Бизон. Получил, что хотел. И чего теперь? — прошептал сам себе. Ответа не было. Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. В голове всё перемешалось: вода, огонь, голоса, тот Новый год, когда они смеялись втроём, и Олеся, которая не боялась его злости, не пряталась от шрамов, не строила иллюзий. Просто была.       Катя вошла в кухню, сонная, в халате. — Ты чего не спишь? — Не могу. — Опять работа? — Наверное. Она подошла, обняла его за плечи. — Ты слишком о ней думаешь. Он замер. — О ком? — О службе, Боря. — она зевнула. — Всё время эта группа, эти выезды. Я ведь рядом, понимаешь? Он кивнул. — Понимаю. Катя поцеловала его в висок и ушла обратно в спальню. Боря остался. Сидел в темноте ещё долго. Пока за окном дождь не сменился снегом. Он поднялся, подошёл к окну, провёл ладонью по холодному стеклу. На миг показалось, что в отражении — не он. Что это тот прежний, мокрый, живой, упрямый, с глазами, в которых всегда — немного моря. — Если бы ты знала, Ума, — тихо сказал он в пустоту, — как тяжело жить без шторма.

***

      Утро будто выгорело. Воздух — тяжёлый, влажный, серый; на улице тянуло мокрым металлом и кофе из столовой. В штабе стояла та самая полутишина, когда слышно каждое движение — щелчок выключателя, шелест бумаг, сдержанное покашливание. Боря пришёл рано. Раньше всех. Лицо спокойное, как всегда; шаг чёткий, выверенный. Форма выглажена, сапоги блестят, ни одной складки не по уставу. Только взгляд — другой. Не пустой, не злой, просто… выдохшийся. Как у человека, который всю ночь боролся с чем-то и понял, что проиграл себе. Он прошёл в свой кабинет, бросил куртку на спинку стула, включил настольную лампу. Жёлтый свет лег на стол ровно, но почему-то показался холодным. Взял ручку, пролистал рапорт, потом второй, третий — ни одной цифры не запомнил. Рука замирала над листом, пальцы чуть подрагивали. "Думай о работе. Не о ней. Только не о ней."       За дверью послышались шаги. Знакомые. Осторожные, но уверенные. Он не поднял головы сразу — хотел хотя бы пару секунд побыть в тишине. — Разрешите? Голос. Спокойный, деловой. Слишком правильный, чтобы быть настоящим. Он кивнул. — Заходи. Олеся вошла. Форма идеально сидела, волосы собраны, документы в руках. Всё как надо. И всё равно — не так. Она поставила папку на стол, мельком взглянула на него. Он был такой же, как всегда — собранный, сдержанный, чёткий. Только глаза…       Они не встречались. Каждый выбирал спасение в работе. — Тут отчёты за вчерашний день, подписи, и ещё — от Риты сообщение, что будет проверка. — Понял. — коротко. — Ты нормально? — В порядке. — Не выглядишь. Он поднял взгляд. Она стояла прямо, не двигаясь. Смотрела не как подчинённая — как человек, которому не всё равно. — Не спал, — сказал он наконец. — Бывает. — Ты вообще когда спал последний раз? — Не помню. — Плохой ответ. — Других нет. Она хотела улыбнуться — не смогла. Помолчала, потом тихо: — Знаешь, иногда ты сам себя загоняешь туда, где тебе хуже. Он опустил взгляд, кивнул. — Привычка. — Избавляйся.       Пауза. Между ними гудел воздух — тёплый, плотный, с тем электричеством, которое никогда не уходило. Он услышал, как у неё чуть сбилось дыхание. И сам на секунду забыл, как дышать. — Ума… — Что? — Ничего. Работай. Она молча кивнула и уже взялась за ручку двери. Тогда он тихо добавил, почти шёпотом: — Дождь кончился. Олеся обернулась. — Пока. — Всё равно кончился. Она смотрела на него секунду-другую, потом чуть кивнула: — Может, и правда. Вышла. Дверь мягко закрылась. Он остался стоять посреди кабинета, уткнувшись ладонями в стол. В голове пульсировала одна мысль: "Дождь кончился — а внутри всё мокрое."       Коридор был узкий, пах краской и свежим металлом — накануне техничка опять мыла стены, оставив разводы от тряпки. Гулкие шаги, редкие голоса, звон ключей — жизнь штаба в привычном ритме. Боря шёл, глядя в пол. В руках — папка с подписями. Уже почти дошёл до двери, когда из бокового прохода вышла Рита. Она шла неторопливо, с тем самым видом человека, который вроде бы просто идёт по делам, но на самом деле уже всё решил. Кружка в руке, волосы стянуты в хвост, на лице лёгкая ирония. — О, сам капитан Тарасов. И даже при галстуке. — Рита, не начинай. — Да я и не начинала. Просто интересно: ты вообще помнишь, как выглядит слово “живой”? Он поднял глаза — уставшие, тяжёлые. — Ты что-нибудь хочешь или просто решила мораль прочитать? — Хочу, чтобы ты перестал изображать, что у тебя всё под контролем. Он чуть усмехнулся. — Это ты зря. Контроль — моё всё. — Да вижу, — Рита поставила кружку на подоконник и скрестила руки. — Только лицо у тебя как у человека, которому этот “контроль” уже на горле стоит.       Пауза. Боря отвёл взгляд, будто рассматривал плакат на стене: "Дисциплина — залог успеха". — Не лезь. — Поздно. Ты же знаешь, я всегда лезу туда, где тихо. Она подошла ближе, посмотрела в упор. — Я видела, как вы сегодня с Олесей стояли. Как два камня. — Мы работаем. — Ты не умеешь “просто работать”, когда рядом она. Он ничего не ответил. Рита тихо добавила: — Катя знает, что ты уже не там? Он медленно выдохнул. — Катя верит, что я всё ещё хочу покой. — А ты? — А я всё ещё хочу не думать. Рита усмехнулась без веселья. — Слушай, Бизон, ты не обязан быть примером. Иногда можно просто быть человеком. — Человеком, который ломает всем жизнь? — Человеком, который перестаёт врать себе. Он посмотрел на неё. Долгий взгляд — без злости, без защиты. — А если поздно? — Тогда хотя бы не делай вид, что рано. Она подняла кружку, сделала глоток и уже отходя добавила: — И не смей опять прятаться за “службу”. Это единственная женщина, из-за которой ты когда-нибудь был живым. Не просри второй раз.       Рита ушла, оставив запах кофе и тишину, которая осталась звенеть в коридоре. Боря стоял, сжимая папку, пока пальцы не побелели. Потом тихо сказал, не для кого — просто в воздух: — Поздно, Рит. — Или просто страшно. — будто эхом вернулось от стены. Он не знал, чьё это было эхо — её или его собственное.       День тянулся вяло. Бумаги, звонки, короткие команды через рацию — всё, как всегда. Олеся сидела за своим столом, печатала отчёт, пытаясь не думать. Кофе уже остыл, в колонках тихо играло радио — кто-то забыл выключить после утренней сводки. Она как раз проверяла карту маршрутов, когда дверь в штаб приоткрылась — тихо, почти деликатно. И в комнату вошла Катя. Ни формы, ни пропуска на шнурке. Бежевое пальто, белый свитер, идеальная причёска. С ней сразу вошёл запах дорогих духов и чужого мира — без грязи, без пороха, без шинелей. — Извините, можно? — голос сладкий, мягкий, будто с репетиции. — Смотря кого ищете, — ответила Олеся, не поднимая глаз. — Борю.       От того, как она произнесла это “Борю” — с теплом, с притяжением, с правом на него — у Олеси что-то сжалось под рёбрами. Она всё равно подняла взгляд. Их взгляды встретились — вежливо, ровно. — Он у себя, — сказала Олеся спокойно. — Дальше по коридору, направо. Катя кивнула, улыбнулась — та самая улыбка, из тех, что показывают, когда хотят, чтобы запомнили, кто здесь “та самая”. — Спасибо. Вы… Олеся, да? Я вас видела как-то. — Бывает. Катя чуть приподняла брови, оценивая тон, и пошла к кабинету. Её каблуки ровно стучали по плитке, звук будто бил в виски. Олеся опустила взгляд в бумаги, но буквы расплывались. Не смей смотреть. Не смей думать. Это не твоё. Через пару минут дверь кабинета Бори приоткрылась. Из-за неё донёсся голос Кати — мягкий, певучий: — Ну вот ты где! Я думала, ты опять на выезде. Боря что-то ответил, тихо, неразборчиво. Потом — смех. Тот самый, чужой, глухой, натянутый. И снова её голос, чуть громче: — Я принесла тебе обед. Знаю, что всё равно не ел.       Олеся не выдержала. Встала, будто просто тянется за папкой, но на самом деле — чтобы мельком взглянуть. Катя стояла у стола Бори, расставляла контейнеры. Рядом — термос, салфетки, что-то ещё. Он стоял напротив, руки в карманах, лицо напряжённое. Катя повернулась, коснулась его плеча, потом — чуть ближе, почти обняла. И что-то сказала вполголоса, прижимаясь. Боря едва заметно отстранился, но сделал это слишком поздно — Олеся уже видела. Холодно. Тихо. Даже сердце будто притихло, чтобы не шуметь. Она взяла документы и подошла к двери — ровным шагом, по уставу. Постучала. — Разрешите? Боря поднял голову, будто очнулся. — Да, входи. Катя обернулась, улыбнулась: — О, вы, наверное, коллега? У нас сегодня “служебный час”? — Отчёты на подпись, — коротко сказала Олеся. — Срочно.       Поставила папку на край стола, не глядя на них. Боря хотел что-то сказать, но не успел. Катя повернулась к нему, прижимаясь плечом: — Не забудь, вечером к маме. Я уже обо всём договорилась. — Посмотрим, — тихо. — Никаких “посмотрим”. — улыбнулась она. — Я за тобой заеду. Олеся молча кивнула, будто это касалось её, и вышла. Дверь мягко закрылась.       В коридоре она остановилась, прислонилась спиной к стене. Воздуха не хватало. Всё внутри стучало глухо и ровно, как сапоги по плацу. — Молодец, Ума, — прошептала она. — По уставу. Всегда по уставу. Из-за двери донёсся тихий смех Кати — и ответный голос Бори. Но он звучал глухо, будто из-под воды.       Когда дверь за Катей закрылась, тишина в кабинете опустилась так резко, что у Бори зазвенело в ушах. Пахло её духами — ваниль и что-то слишком сладкое, липкое. Он стоял, не шевелясь, пока этот запах не стал почти невыносимым. Потом медленно выдохнул, будто пытался вытолкнуть его из себя. На столе — контейнер с едой, салфетки, термос. Всё аккуратно, по-домашнему, как в журналах: "Забота — это просто". Он сел, открыл крышку. Пар ударил в лицо — горячий, мясной, с чужим уютом. Вилка дрогнула в пальцах, потом упала обратно. "Не голоден. Никогда не бываю голоден после таких визитов."       Он потёр переносицу, откинулся на спинку стула. Перед глазами всё ещё стояла Олеся — короткий кивок, напряжённые плечи, ни тени эмоций. И это "Срочно", сказанное так ровно, что захотелось разбить стол, только бы она хоть как-то сорвалась. — Чёрт… — прошептал он. Он встал, прошёлся по кабинету. Каждый шаг отдавался гулом в пустоте. На стене — фото группы: он, Рита, Кот, Олеся чуть сбоку, с улыбкой, которую тогда поймали случайно. Морская база, солнце, ветер. Все смеются. Он снял фотографию, посмотрел ближе. На той, прошлой, улыбке было больше жизни, чем во всей его сегодняшней "нормальности". Сердце сжалось. Он вернул рамку, будто боялся сломать. "Ты сам выбрал. Сам сказал себе: хватит, хватит бурь, нужно покой. Вот он — покой. Сиди, ешь обед из контейнера и не дыши громко."       Он подошёл к окну. На дворе моросил мелкий снег. Серое небо, бетон, флагшток. И где-то там, в другом крыле, она — работает, пишет, делает вид, что ей всё равно. Боря опёрся лбом о стекло. Холод прошёл под кожу. — Ну и что, Тарасов, командир, герой? — тихо. — Выдержал? Ответа не было. Только лёгкий скрип двери — кто-то проходил по коридору. Он знал: это не она. Она не ходит так — ровно, без ритма. У неё шаг — живой, чуть неровный, будто спешит жить. Он вернулся к столу, достал телефон. Пальцы зависли над клавиатурой: “Олеся, можно поговорить?” Потом стёр. “Прости.” Снова стёр. Положил телефон экраном вниз, чтобы не видеть отражения. "Сколько раз ты уже вот так сидел? Сколько ещё нужно молчать, чтобы стало не больно?"       Он открыл окно — ветер впустил холод, и запах духов наконец выдуло. На их место пришёл другой — сырой, чистый, почти морской. Боря вдохнул глубоко, как после долгого погружения. — Вот так, — сказал он сам себе. — Дыши. Просто дыши. Пока можешь.