Часть 5

      Следующее утро началось как обычно — совещание, отчёты, кофе, усталые лица и сухие голоса. Только ничего уже не было как обычно. Воздух будто другой: лёгкий, живой, с тем самым электричеством, от которого хочется держать дистанцию — но поздно. Боря вошёл в штаб, кивнул всем и остановился у стола. Олеся уже была на месте. Смех — звонкий, короткий, настоящий. И не ему. А Егору, который сидел рядом и показывал на планшете фотографии с учений, что-то пояснял руками. — Вот, — говорил он, — а это момент, где меня чуть не сдуло с катера. — Тебе повезло, — сказала Олеся, глядя на экран. — Я бы не спасала. — Не сомневаюсь. Оба засмеялись. Боря стоял в дверях дольше, чем следовало. Пока Рита, проходя мимо, не ткнула его локтем: — Командир, у тебя совещание. Он моргнул, будто очнулся. — Да. — коротко. — Работать. Олеся подняла глаза, встретилась с ним взглядом. Улыбка не пропала. Просто стала чуть мягче — вежливая, холодная. Та, что не оставляет шанса ни спросить, ни удержать.       Совещание шло как обычно. Рита отчитывалась, Кот спорил, Дана листала документы. Боря делал вид, что слушает. Но каждый раз, когда Олеся наклонялась к Егору, что-то внутри дергалось. Нерезко, не болью — чем-то глухим, старым, живым. — …перестановку координат нужно согласовать, — сказала она, и, не дождавшись ответа, повернулась к Егору: — Подашь рапорт после обеда. — Есть, — ответил он, с тем самым лёгким задором, который когда-то был в ней самой. Боря поднял взгляд на неё. Она почувствовала, но не отвела. Просто посмотрела спокойно — чуть дольше, чем надо, и сказала: — Что-то не так, капитан? — Нет. Всё в порядке. — Тогда продолжим.       После совещания он поймал её в коридоре. Не грубо — просто встал на пути, когда она шла с папкой. — Ума, подожди. — Слушаю. — Ты… — он запнулся, сам не зная, что хочет сказать. — Что у тебя с этим мальчишкой? — С кем? — спросила спокойно, глядя прямо. — С Егором. — Работаем вместе. — Выглядит иначе. — А как выглядит “иначе”? —приподняла бровь. Он молчал. Она улыбнулась чуть шире: — Не по уставу, да? — Ты знаешь, что не в этом дело. — А в чём тогда, Боря?       Он сделал вдох, но не ответил. Она чуть склонила голову, глядя на него с лёгкой насмешкой: — Тебе неудобно, что я улыбаюсь не тебе? — Не начинай, Ума. — Поздно. Ты сам начал. Она шагнула ближе, почти вплотную, но без вызова — просто рядом. Глаза — спокойные, холодные, и только в уголке губ играла усмешка: — Расслабься, капитан. Я просто живу. Не переживай, до твоих границ не дотянусь.       И ушла. Он остался стоять. В груди — не боль, не злость. Просто ревность. Чистая, настоящая, от которой даже руки немеют. Рита, проходя мимо, хмыкнула: — Всё нормально, Бизон? — Работаем, — глухо сказал он. — Ага. Только, похоже, кто-то забыл, что буря не спрашивает, можно ли войти. Она пошла дальше, оставив его в пустом коридоре. Боря сжал кулаки. “Не твоя. Не смей вести себя так, будто твоя.” Но где-то глубоко под кожей буря уже подняла голову.       День тянулся бесконечно. Всё шло по распорядку, но Боря чувствовал себя как человек, которому под ноги постоянно бросают искры — вроде бы не больно, но каждая оставляет след. Он видел их везде. Не специально — просто куда бы ни повернулся, они уже там. Вот он в коридоре, Егор несёт два стакана кофе, один — в знакомом белом держателе, с надписью "Для неё". Олеся выходит из кабинета, они сталкиваются, он почти проливает напиток, а она смеётся — тихо, но по-настоящему. Боря идёт мимо, даже не замедляя шаг, но взгляд сам цепляется за эту улыбку. И за то, как она не исчезает, даже когда замечает его.       Позже, в техотсеке, он заходит проверить отчёты — и снова они. Егор что-то показывает, Олеся стоит рядом, прислонившись к столу, руки скрещены, губы чуть поджаты, но глаза мягкие. Тот самый взгляд, которого он не видел на себе уже… слишком давно. Он кашляет, просто чтобы обозначить присутствие. Оба поворачиваются. — Тарасов, что-то нужно? — спокойно спрашивает Олеся. — Проверка журнала. — Тогда проверяйте, — кивает она, не отводя взгляда. Пауза. Короткая, но ощутимая. Потом она снова возвращается к Егору — будто ничего. А Боря, листая бумаги, ловит себя на том, что не читает —просто слышит, как она смеётся. И этот смех отзывается где-то под кожей —как старая рана.       Позже — столовая. Он садится к окну, как всегда. Олеся с Егором чуть дальше, у другого стола. Она ест быстро, с шутками, он что-то рассказывает, размахивая руками, а она кивает, и всё в ней — живое. Рита, проходя мимо, бросает ему на подносе салфетку. — Знаешь, если уж смотришь, делай это не так очевидно. — Никто ни на кого не смотрит. — Конечно, командир. А я на пенсии. Он не отвечает. Просто допивает компот, будто это поможет утопить раздражение.       Вечером — в коридоре, при тусклом свете лампы. Она проходит с Егором, держит папку, а он несёт за неё сумку с оборудованием. Он шутит: — Если б знал, что у вас такие нагрузки, записался бы на ваш пост ещё вчера. — Ещё не поздно, — отвечает она, глядя прямо. И всё — без флирта, без театра. Просто легко. Слишком легко.       Боря выходит из своего кабинета позже всех. Коридоры пусты, но в воздухе ещё стоит отголосок их голосов — тихий смех, отдалённый, но реальный. Он идёт медленно, пальцы сжимаются в кулак и снова разжимаются. Всё по уставу. Всё правильно. Всё — невыносимо. На лестнице он останавливается, опирается ладонью о перила. Смотрит вниз. Там, где ещё недавно мелькнул её силуэт. — Чёртова ты буря, — шепчет он. — Хоть бы на миг стихла. Он не подаёт виду. Он даже не злится. Но ревность в нём — тихая, как нарастающий шторм, когда ещё солнце, но уже пахнет грозой.       Комната отдыха гудела голосами — кто-то играл в шахматы, кто-то шуршал пакетами с едой, телевизор бубнил на фоне, показывая новости. Всё — обычный вечер на базе. Обычный, если не считать того, что в углу, у кофемашины, снова были они. Олеся сидела на подоконнике, болтая ногой, кружка в руке, Егор стоял напротив, рассказывал что-то, оживлённо, с улыбкой, с тем самым лёгким напором, с которым молодые всегда пробуют себя в мире старших. Она слушала, кивая, и смеялась коротко, глухо, но — по-настоящему.       Боря вошёл тихо, без звука, просто чтобы взять отчёты, забытые дежурным. Но стоило двери хлопнуть — оба обернулись. Секунда. Всё стихло. Он кивнул всем, как обычно, прошёл к столу. Видимо, случайно, но именно в тот момент Егор сказал: — Если бы вы не были моим офицером, я бы точно пригласил вас на кофе, Ума. Смех. Лёгкий, невинный, но ударивший точно. Олеся, не отводя взгляда от чашки, ответила: — Служебный роман — запрещён, Егор. — Жаль, — сказал он, с тем самым наивным задором.       Боря положил папку на стол чуть громче, чем нужно. Не хлопок, не удар, просто звук — короткий, резкий, как предупреждение. В комнате на секунду стало тише. Даже телевизор показался слишком громким. — Егор, — сказал он спокойно, без эмоций. — У тебя через десять минут дежурство у склада. — Так точно, — парень выпрямился, поставил чашку и поспешил к двери. Олеся при этом не двинулась. Сидела, всё с той же кружкой, глядя на него. — Что-то не так, капитан? — голос ровный, почти ленивый. — Нет. Просто порядок. — А, порядок… — Она кивнула, чуть прищурилась. — Удобная штука. Особенно когда в нём можно спрятать раздражение.       Он подошёл ближе. Не угрожающе, просто так, чтобы между ними остался метр воздуха — плотного, гулкого, почти звенящего. — Ты сегодня слишком разговорчива. — Зато не молчу, как некоторые. — Не всё нужно говорить вслух. — Иногда — нужно. Особенно если кто-то притворяется, что ему всё равно. Он смотрел на неё — прямо, долго. В её взгляде было вызов и что-то ещё: холодная решимость не дать ему власти над собой. — Олеся, — произнёс он наконец, хрипло, низко, — хватит. Она не отвела взгляда. — Чего именно? — Играть. — А разве я играю? — Да. — Тогда странно, что ты следишь за правилами. Он выдохнул — коротко, резко, как перед тем, как сказать что-то лишнее. Потом просто покачал головой: — Осторожнее, Ума. В шторме можно захлебнуться. — А я умею плавать, — ответила она и спрыгнула с подоконника, проходя мимо.       Когда дверь за ней закрылась, он остался стоять посреди комнаты. Смех и разговоры снова вернулись, но всё казалось будто приглушённым, как под водой. Ревность — не громкая. Она тихая, почти профессиональная. Та, что не кричит, а выжигает медленно, изнутри. И где-то там, за дверью, она шла по коридору — лёгкий шаг, прямая спина, и на губах осталась тень той самой усмешки: "Ты не хотел бурю, Боря? Получай."       Склад — старый, с проржавевшими воротами и запахом солярки, металла и влажной пыли. Сюда всегда тянуло сквозняком с моря, от которого замерзали пальцы, если стоять слишком долго. Боря шёл сюда просто проверить списания, обычная рутина — отчёты, ведомости, ничего личного. Но, как назло, снова она. Олеся стояла у грузового выхода, говорила с Егором. Он — в разгрузке, рукава засучены, на лице улыбка, как у парня, которому хочется показать, что он уже “свой”. Она — с планшетом, волосы выбились из под шапки, губы чуть поджаты, взгляд мягкий. Они стояли близко, почти касаясь плечами, и смеялись о чём-то, что для него, Тарасова, звучало как издевательство. — Не подходи к контейнерам с этой стороны, — сказала она Егору, — там всё время течёт. — Да я уже понял, — засмеялся тот. —Теперь буду только под твоим надзором. Она усмехнулась — коротко, легко, но в этом смехе было слишком много жизни. И в этот момент Боря понял, что не просто идёт к ним. Он идёт быстрее. — Ума, — голос прозвучал сзади, низко, глухо.       Она обернулась. На секунду в глазах мелькнуло удивление, потом — привычная холодная уверенность. — Капитан. — Проверка склада, — ровно. — Что вы здесь делаете? — Инвентаризация. — Вдвоём? Егор выпрямился: — Я помогал, товарищ капитан. — Помогал, — повторил Боря. —Молодец. Только у нас, насколько я помню, помощь не освобождает от дежурства. Ты на связи должен быть. — Есть, — ответил тот, чувствуя перемену в тоне. — Уже иду.       Он ушёл быстро, почти бегом, чувствуя, что разговор не для него. Олеся проводила его взглядом, потом вернулась к Боре. — Что это было? — Что именно? — “Помогал”… “на связи”… — Она прищурилась. — Ты сейчас командир или ревнивый муж? Он сделал шаг ближе. — Не перегибай. — А я не перегибаю. Я констатирую.       Между ними осталось меньше метра. Сквозняк бил в лицо, ветер шевелил её волосы. Она стояла прямо, взгляд — острый, ровный, как сталь. — У тебя что-то не так с дисциплиной, — сказал он тихо. — А у тебя — с самообладанием. Он молчал. Слишком долго. И она, видимо, поняла, что попала в цель. — Нравится, да? — произнесла она мягко, без злости, но с тем самым вызовом. — Когда кто-то другой смеётся рядом со мной? — Олеся. — Что? — Не играй. — А может, я просто живу. — Так не живут. — Значит, ты забыл, как это. Она сделала шаг в сторону, обходя его. — Расслабься, капитан. У тебя есть Катя. У меня — дежурство. Он схватил её за руку — не грубо, просто чтобы остановить. — Хватит. — Что именно “хватит”? Быть не твоей? Он сжал пальцы сильнее, потом отпустил. — Ты не понимаешь, с чем играешь. — Ошибаешься. Я прекрасно понимаю. Только ты не готов смотреть. И ушла, не оглядываясь. Он остался у ворот, чувствуя запах металла и соли, а под кожей — то знакомое давление, будто сейчас сорвётся всё. Иногда тишина громче выстрела. Особенно когда в ней звучит её смех — не для тебя.       Ночь на базе всегда особенная. Холодная, с запахом мазута и ветра, с тусклыми огнями вдоль пирса и равномерным плеском воды о сваи. Город спал, а море — нет. Оно дышало, двигалось, будто знало всё, о чём люди боятся говорить. Боря стоял у перил, закутавшись в куртку, сигарета тлела в пальцах. Дым уносило ветром, в глазах щипало от соли. Он не чувствовал холода — только усталость, ту самую, которая не в теле, а где-то глубже. Тишина вокруг была идеальной, пока не раздались шаги. Лёгкие, но уверенные. Он не повернулся. — Опять ты, — сказала Рита, подходя ближе. — Тебе спится? — Мне — да. А вот тебе, кажется, нет. Она встала рядом, закурила тоже. Две искры в темноте — как маяки. — Склад, да? — тихо сказала. — Угу. — И Ума. — Угу. — И Егор. — …Угу. — Прекрасный диалог, — усмехнулась она. — Только скучный. — Не хотелось бы вдаваться в подробности. — А я и не прошу. Просто наблюдаю. Он посмотрел на воду, не на неё. — Она изменилась. — Нет, Борь. Это ты — нет. Он хмыкнул, выдохнул дым. — Удобно говорить, когда стоишь в стороне. — Я не в стороне. Я рядом. И вижу, что ты снова лезешь в ту же петлю. — В какую ещё петлю? — Где пытаешься держать всё под контролем. Её, себя, эту долбаную дисциплину. — Должен же кто-то. — А зачем, если при этом тонешь? Он помолчал. Ветер хлестал по воде, волны били в сваи с глухим ритмом. — Не тонет тот, кто умеет плыть. — А ты давно не плавал, Бизон. Ты просто стоишь на месте и делаешь вид, что не захлёбываешься. Он усмехнулся, но без злости. — Ты стала мудрой, Рита. — Нет. Просто много раз видела, как люди теряют воздух из-за тех, кого не могут отпустить. Он повернулся к ней, взгляд тяжёлый, уставший. — Думаешь, я не пытался? — Думаю, ты даже не начал.       Тишина. Только ветер. Сигарета догорела, пепел сдуло в море. Рита посмотрела на него, прищурившись. — Она сильнее, чем ты думаешь. Но если продолжишь давить, сломаешь не её, а себя. — А если я просто хочу, чтобы она не делала глупостей? — Тогда перестань быть одной из них. Она бросила окурок в воду, засунула руки в карманы. — Пойду. Холодно, а я не в твоём возрасте, чтобы романтизировать бессонницу. Он усмехнулся, коротко. — Спасибо за сочувствие. — Это не сочувствие. Это предупреждение. Она ушла. А он остался стоять у перил, глядя, как на горизонте вспыхивает огонь маяка. Один. Два. Три. Всё как всегда. Только где-то между вспышками — то самое чувство, что не проходит.       Он ехал домой на автопилоте. Фары выхватывали из темноты полосы дороги, редкие дорожные знаки и отражатели. Мотор гудел ровно, радио молчало — выключил после второго километра. Не хотелось звуков. Не хотелось ничего. Только перед глазами — она. Олеся у склада, волосы спутаны ветром, глаза холодные и живые одновременно. Тот короткий смешок, когда она смотрела мимо него, и то, как вырвалась из его руки — без злости, но с силой. Слишком живо, слишком настоящее, чтобы забыть. Он сжал руль. Зачем ты так? — хотел спросить, но не кому. Да и ответа, скорее всего, не было бы.       Дом встретил привычной полутьмой. Катя, как всегда, оставила свет в коридоре и чайник включённым. Она сидела на диване с книжкой, волосы убраны, на лице — усталость, но мягкая. Тот самый покой, к которому он вроде бы всегда стремился. — Поздно, — сказала она, не поднимая глаз. — Работа. — Я не спрашиваю, Боря. Я просто констатирую. Он кивнул, прошёл на кухню, налил себе воды. Стакан дрожал в руке. Катя подошла тихо, обняла со спины. — Ты замёрз. — Бывает. Она прижалась щекой к его плечу. — Я волнуюсь, когда тебя нет. — Не стоит. Всё под контролем. — “Всё под контролем”… — повторила она шёпотом. — Ты говоришь так, будто это не про жизнь, а про операцию.       Он не ответил. Просто стоял, уставившись в мутное стекло окна, где отражалось его лицо — усталое, чужое. А за этим отражением всё время будто мелькала она — Олеся. Смех. Голос. Тот взгляд. Катя коснулась его руки. — Ты слышишь меня? — Да. — Иногда мне кажется, что тебя уже нет. Он выдохнул. — Я здесь, Катя. — Только не со мной.       Она отстранилась, пошла в спальню. Он остался на кухне, допил воду, поставил стакан на стол. Отражение в окне — двойное. Он и тень за плечом — та, что не отпускает. Он сжал виски ладонями. — Господи, Ума… что ты со мной делаешь? В ответ — тишина. Только шум города за окном, да тихий стук старых батарей. Он лёг рядом с Катей позже. Она спала, спокойно, как человек, у которого нет сомнений. Он — не спал. В потолке будто проступали очертания чьего-то взгляда, знакомого голоса, дыхания. “Я умею плавать.” — вспомнил. Улыбнулся безрадостно. Да, умеет. А он — тонет.       Утро пришло, как обычно — тихо, серо, почти вежливо. Сквозь жалюзи пробивался холодный свет, из кухни тянуло кофе, и где-то вдалеке — голоса соседей, чужая жизнь, которая идёт по расписанию. Боря проснулся первым. Катя спала, прижавшись к подушке, волосы рассыпались по щеке, на лице — покой. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как где-то внутри снова стягивается петля — та самая, из которой не выбраться словами. Он встал, тихо, чтобы не разбудить, умылся, заварил кофе. Смотрел, как темнеет поверхность в кружке — густая, чёрная, без сахара. Привычка. Ирония. Даже в этом теперь есть привкус чего-то больного.       Катя вышла в халате, сонная, но уже собранная. Села за стол напротив, долго молчала, глядя в окно. Он ожидал упрёка, вопроса, привычного “ты опять поздно”. Но вместо этого она просто тихо сказала: — Я думала, ты не вернёшься. Он поднял взгляд. — Почему? — Просто чувство. Оно редко ошибается. Пауза. Она взяла ложку, помешала свой кофе, хотя сахар уже растворился. — Ты не спал ночью, да? — Было трудно уснуть. — Всё из-за работы? Он хотел кивнуть, сказать “да” — но почему-то не смог. Молчал. А она всё поняла. — Я вижу, Боря, — сказала она мягко, без злости. — Когда ты рядом телом, но не душой, я это чувствую. — Катя… — Не оправдывайся. Я не хочу ссор. Просто… не знаю, как жить, когда тебя всё время нет. Даже когда ты дома. Он выдохнул, потер лицо ладонями. — Всё не так просто. — А может, ты просто не хочешь, чтобы было проще. Она встала, подошла ближе, дотронулась до его плеча — лёгкое касание, почти чужое. — Знаешь, я уже перестала ревновать. Это не победа, Боря. Это усталость. Он посмотрел на неё — спокойно, с благодарностью и виной вперемешку. — Прости. — Не за что. Просто... не делай из меня наблюдателя своей тишины.       Катя пошла в спальню, дверь закрылась тихо. Он остался один. На столе — две кружки, её — с сахаром, его — без. Свет в окно — холодный, как февральское утро. Он провёл рукой по лицу, глядя в отражение стекла. За спиной снова будто мелькнула тень — не Катя. Олеся. “Расслабься, капитан. У тебя есть Катя.” Слова вспыхнули в голове и не угасли. Он взял куртку, вышел из квартиры, не допив кофе. На улице было пусто. Он шёл быстро, как будто опаздывал — не на службу, а в место, где воздух хоть чуть-чуть похож на жизнь.       База просыпалась неохотно. Серое небо, холодный воздух, шум волн где-то за стеной — всё казалось немного замедленным, как будто мир ещё не включился. Боря пришёл рано, раньше всех. Тишина в штабе — почти бальзам, но не надолго. Он поставил кружку на стол, открыл ноутбук, мельком глянул в отчёты — не видя ни цифр, ни строк. Мысли вязли где-то между кухней, Катей и морем. А потом дверь тихо щёлкнула. Он поднял глаза. Олеся. Форма идеально сидит, волосы убраны в тугой хвост, взгляд бодрый, даже слишком — тот, которым прячут бессонные ночи. Она вошла спокойно, будто вчера ничего не было, будто не было склада, злости, этой тишины, что режет тоньше ножа. — Доброе утро, капитан, — ровно. — Угу, — коротко.       Она прошла к шкафу, взяла папку, что-то быстро пролистала. На секунду их взгляды встретились — без слов, но с тем знакомым напряжением, что делает воздух плотным. — Спать не пробовала? — спросил он, не отрываясь от экрана. — Не успела. — Почему? — Работа. — Она усмехнулась. — Не всем везёт иметь гражданскую тишину. Он поднял взгляд. — Колешь словами с утра? — Привычка, — пожала плечами. — Лучше, чем кофе.       Пауза. Секунду оба молчали. А потом в дверях появился Егор. Мятый, но довольный, с термокружкой в руке. — Доброе утро, товарищи! — бодро. — Утро — спорное понятие, — отозвался Боря, глядя поверх очков. — Для кого как. У меня дежурство закончилось, настроение — отличное, — улыбнулся Егор. — А кофе — горячий. Ума, хочешь? Он протянул кружку. Она, не колеблясь, взяла, сделала глоток, усмехнулась: — Горячий и сладкий. Молодец, учишься. — Стараюсь, — ответил парень, чуть смутившись.       И вот в этот момент Боря понял, что больше не слышит ничего, кроме их голосов. Как будто в комнате только они двое, а он — фон, декорация, ненужный элемент кадра. Он захлопнул папку чуть громче, чем нужно. — Егор, ты свободен, но не до конца. Проверь после обеда списки по технике. — Есть, — парень моментально собрался, но улыбка не исчезла. —Заодно кофе принесу. — Не утруждайся, — отрезал Боря. — А я не утруждаюсь, — ответил тот с лёгкой дерзостью и вышел.       Олеся допила кофе, поставила кружку на стол, не глядя. — Ты хоть понимаешь, как это со стороны выглядит? — сказал он тихо, без наезда, но с тем глухим напряжением, что бывает перед взрывом. — Как? — Как будто ты специально. — Возможно. Она повернулась к нему — спокойно, ровно, с лёгкой улыбкой. — Я ведь предупреждала, что умею плавать, Боря. — Осторожней. — А ты не смотри.       Он хотел что-то ответить — но не смог. Вместо этого просто посмотрел на неё, в глаза, в которых — вызов и боль, вперемешку. А потом отвернулся, как будто ничего не случилось. — Иди работай, Ума. — Уже. — Она подошла к двери, остановилась на секунду. — Ты знаешь, в чём твоя беда, капитан? — Просвети. — Ты слишком долго выбираешь между порядком и жизнью. А жизнь ждать не любит. Она ушла, оставив за собой запах кофе и легкий привкус соли в воздухе. Он остался один. Сел, закрыл глаза, сжал виски пальцами. “Специально?” — отозвалось где-то внутри. Может, и да. Может, это он сам довёл её до этого. Но одно он понял точно — шторм возвращается. И на этот раз — по его инициативе.