Часть 7

      Утро было на удивление ясным — холодный свет, мокрый асфальт, воздух, натянутый, как струна. База жила своим ритмом: техника на плацу, солдаты таскают ящики, кто-то чистит оружие. Обычный день, если не знать, кто и зачем сегодня вернулся. Боря стоял у бетонного барьера, с кружкой остывшего кофе. Он видел их издалека ещё до того, как они подошли к воротам. Олеся и Егор. Они шли легко, устало, но с тем особым ощущением выполненного задания. На лицах — выдох, на плечах — пыль дороги. Он смотрел, как она поправляет волосы, как снимает разгрузку, как смеётся чему-то, что говорит Егор. Смех — тот самый, чистый, настоящий. И это было невыносимо.       У ворот их встречали Рита и дежурный. Короткий доклад, формальности, подписи. Олеся с планшетом в руке, Егор рядом, всё как надо — ровно, спокойно. Боря не двинулся с места. Просто ждал, пока они подойдут ближе. — Отработали, — сказала Рита, глядя на него. — Без косяков. — Рад слышать, — коротко ответил он. Олеся кивнула, вроде бы официально, но в её взгляде мелькнуло что-то живое — вызов, спокойствие, и то странное “я знаю, что ты смотришь”. Егор тем временем поставил рюкзак, разминая плечи. — Если не будет внеплановых проверок, я свалю пораньше, — сказал он, глядя на Олесю. — Ты как? — У меня всё равно вечер свободен. Подумаю, куда себя деть. — А я вот думаю, что тебя нужно выгулять. После таких заданий — строго по инструкции. Кофе, еда, потом нормальный сон. Она усмехнулась, чуть склонив голову:— Угу. Кофе и еда звучат неплохо. Сон — посмотрим.       Они переглянулись — без лишнего флирта, но достаточно, чтобы Боря почувствовал, как что-то под кожей сжалось. Он не стал вмешиваться. Просто подошёл ближе, ровно настолько, чтобы голос звучал спокойно, но холодно. — Молодцы. Но прежде чем отдыхать — отчёт. — Уже готов, — ответила она, не моргнув. — Сдам через час. — Хорошо. Он хотел уйти, но остановился, повернулся к Егору: — Лейтенант, — произнёс ровно, — в следующий раз — докладываешь лично перед выездом. Без посредников. — Принято, товарищ капитан. — Не сомневаюсь. И пошёл прочь, даже не обернувшись. Рита проводила его взглядом и тихо выдохнула: — Ну и зачем вы оба это делаете? Олеся посмотрела на неё: — Что именно? — Делаете вид, что вам всё равно. Олеся усмехнулась, сдвинув плечом разгрузку: — А что, если это не вид? — Тогда ты ещё хуже, чем я думала, — сказала Рита и пошла прочь. Егор глянул на Олесю, чуть улыбнулся: — Мы, кажется, ей не нравимся. — Это она так заботится, — ответила Олеся, глядя куда-то вдаль. — Поехали, лейтенант. Угощаю кофе. — И едой? — Если не будешь спорить с навигатором. Они засмеялись, пошли к стоянке. А за их спинами, у окна штаба, стоял Боря, сжимая в пальцах кружку так, что побелели костяшки. Он не слышал слов, но видел — этот лёгкий смех, этот взгляд, и то, как она шла рядом не с ним. Любовь — не теряет силы, когда её прячут. Она просто становится оружием против самого себя.       Утро было ясным, но холодным. Сухой ветер шевелил флаги у КПП, солнце цеплялось за метал и ослепляло глаза. База просыпалась, но Боря уже стоял на парковке — с ключами в руке и внутренним напряжением, которое не отпускает с ночи. Он пытался убедить себя, что просто едет по делам. Что нужно проверить технику, съездить в отдел снабжения, решить тысячу мелких вопросов. Но правды в этом не было. И он знал — сам. В нескольких метрах впереди — её машина. Серебристая, чистая, с блестящей антенной. Олеся подошла к ней легко, не спеша, с кружкой кофе в руке. За спиной — Егор, в гражданке, с рюкзаком и неизменной улыбкой “всё просто”. Она кивнула ему, он открыл пассажирскую дверь. — Поехали? — Поехали.       Она улыбнулась — коротко, спокойно, без вызова, но в этом “поехали” было что-то, от чего у Бори внутри будто провернулся ключ. Он стоял у своего внедорожника, наблюдая, как она садится, как заводит двигатель, как на лобовом стекле отражается солнце. И вдруг — машинально — пальцы сжали ключ в замке зажигания. Мотор его машины ожил. Низкий рык, лёгкая вибрация. Он выругался тихо, но не заглушил. Секунду сидел, глядя в зеркало заднего вида, где серебристый силуэт уже медленно выкатывался со стоянки. Не езжай, Боря. Но рука сама легла на рычаг.       Они выехали с базы с разницей в полминуты. Он держал дистанцию — ровно столько, чтобы не попасть в зеркало. Олеся вела уверенно, привычно, как человек, которому дорога подчиняется. Иногда смеялась — видно по жестам, по том, как чуть запрокидывала голову, как будто кто-то рассказал что-то смешное. Наверное, он — Егор. Боря сжимал руль сильнее, чем нужно. Дорога перед глазами дрожала от жары, но в висках билось одно — зачем ты это делаешь?       Они свернули в город. Проспект, заправка, утренние пробки, запах свежего хлеба из пекарни — жизнь вокруг кипела, а у него внутри всё замирало. Светофор. Олеся остановилась у перекрёстка. Он — через два корпуса позади. Видел, как она повернулась к Егору, что-то сказала, усмехнулась. Её рука легла на рычаг коробки, а пальцы — уверенные, женские, знакомые — постучали по панели в такт музыке. Боря выдохнул, опустил взгляд. Сигарета в пальцах, зажигалка в другой. Огонь вспыхнул, он затянулся, глядя, как выдыхаемый дым растворяется в воздухе. — Прекрати, — сказал сам себе. — Это не твоя война.       Но не заглушил мотор. Когда зелёный зажёгся — поехал следом. Через несколько кварталов они остановились у маленького кафе. Тёплые цвета фасада, деревянная терраса, запах кофе и ванили. Олеся припарковалась, вышла. Егор — за ней. Они разговаривали, смеялись, спорили о чём-то — видно по жестам, по живости. Боря остановился на другой стороне улицы. Сидел в машине, курил, глядя через лобовое стекло. Не шпион, не командир — просто человек, который не может оторвать взгляд. Она поправила волосы, сняла куртку, присела за стол. Солнце легло ей на лицо. Он вспомнил, как это — когда она так улыбается, и как больно видеть, что теперь этот смех звучит не ему. Сигарета догорела до фильтра. Он затушил её, завёл двигатель и тронулся, не глядя в зеркало. “Живи,” — сказала она тогда. И теперь — жила. А он всё ещё пытался понять, как дышать без неё.       Боря вернулся на базу уже ближе к полудню. Машина встала у гаража, мотор заглох, но он долго не выходил — просто сидел, глядя в лобовое стекло, где отражалось белое небо. Ни злости, ни облегчения. Пустота. Та самая, где даже мысли идут тише. Он всё-таки выбрался, закрыл дверь и пошёл к штабу. Шаги гулко отдавались по асфальту. Все уже были при деле — кто-то таскал коробки, кто-то проверял технику. Он прошёл мимо, не здороваясь, не глядя по сторонам.       В кабинете — привычный порядок: папки, ноутбук, телефон, документы. Он сел за стол, открыл отчёт, попытался сосредоточиться. Цифры и слова плавали, сливались, ничего не имело смысла. Он потер переносицу, глубоко вдохнул, хотел взять телефон — и экран сам вспыхнул. Сообщение от Риты: "Не путай долг с чувством. Ты не железный." Он долго смотрел на экран. Потом медленно положил телефон на стол. Уголок губ дрогнул — то ли усмешка, то ли усталость. — Поздно, Рит, — тихо сказал он в пустоту. — Уже перепутал.       Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Перед ним всё ещё мелькали обрывки утра — как она садится в машину, как свет ложится на её лицо, как смеётся с кем-то другим. И вместе с тем — то короткое “живи”, сказанное в ту ночь. Он понял: она действительно живёт. А он — всё ещё просто существует. За окном кто-то проходил мимо, смех отдалился. Он взял ручку, сделал пару записей на листе, остановился. Рука дрожала. Слова на бумаге — “отчёт”, “контроль”, “приказ”. Но в голове звучало другое: “Ты не железный.” Он сжал лист и бросил в мусорную корзину. Пошёл к окну, распахнул створку. Ветер ударил в лицо, солёный, морской, с запахом свободы, которой он сам себе не позволял.       Вдалеке на горизонте виднелась дорога, уходящая к городу. Туда, где сейчас она. Он смотрел долго, пока в небе не показалась чайка. Белая точка на фоне серого моря. Свободная. Летящая туда, куда хочет. Иногда потеря — не конец. Это просто момент, когда нужно перестать ждать и начать жить.       Кафе стояло у перекрёстка, маленькое, со скрипящей вывеской и запахом свежеиспечённых круассанов. Сквозь витражные окна падал мягкий утренний свет, отражаясь в чашках и стеклянных бутылках с водой. Мир вокруг жил в привычном ритме: фургон с хлебом, дворник у бордюра, пара студентов, спорящих о билетах на автобус. И только за угловым столиком, чуть в стороне от всех, сидели Олеся и Егор. — Так вот, — говорил он, жестикулируя ложкой, — я тебе серьёзно говорю: если б не твой план, мы бы в ту щель даже не пролезли. — А если б ты не схитрил с датчиком, у нас бы не было плана вообще, — ответила она, улыбаясь. — Значит, у нас командная работа. — Опасное слово, — усмехнулась. — Обычно после таких фраз кто-то обязательно вляпывается в неприятности.       Он рассмеялся — открыто, искренне, по-мальчишески.иИ этот смех её почему-то не раздражал. В нём не было самодовольства, не было показной уверенности. Просто лёгкость. Та самая, которой ей не хватало. Официант поставил перед ними кофе и тарелку с чем-то сладким. Егор подвинул к ней блюдце: — Попробуй. Тут говорят, лучший чизкейк на всём побережье. — Говорят много, — она взяла вилку, отрезала кусочек. — Но иногда — не врут. — Вот, видишь, доверие — работает. — До первой ошибки, — ответила она с полуулыбкой. Пауза. Он наклонился чуть ближе, мягко, без нажима. — У тебя, кажется, всегда план “Б”. — Привычка. — А если вдруг “А” сработает? — Тогда я начну нервничать. Они оба засмеялись. Но смех у Олеси быстро стих. На секунду она отвела взгляд к окну. Там, на другой стороне улицы, мелькнул знакомый силуэт — высокий, в тёмной куртке, с сигаретой в руке. Не разглядеть, далеко, но сердце на миг споткнулось. — Всё в порядке? — спросил Егор. — Да, — быстро ответила она, делая глоток кофе. — Просто вспомнила кое-что. — Хорошее? — Не знаю. Уже не уверена.       Он посмотрел на неё внимательнее, но промолчал. Только взял свой стакан, глотнул, кивнул в сторону витрины: — Здесь тихо. Даже странно. — Странно — это когда тихо внутри. — А у тебя не тихо, да? — Никогда. Она опустила взгляд, покрутила ложку в чашке, потом вдруг сказала — будто не себе: — Иногда хочется просто утонуть в кофе. Без разговоров, без прошлого, без всех этих “нельзя”. — Можно ведь просто жить, — мягко ответил он. — Смешно. Я слышала это недавно. — От кого? — От человека, который теперь сам не знает, как.       Егор хотел спросить, но не стал. По выражению её лица понял: не время. Просто посмотрел в окно — туда, где больше никого не было. Олеся вздохнула, взяла чашку обеими руками, как будто от тепла зависело равновесие. — Знаешь, Егор, всё это… не игра. — Я и не думаю, что игра. — Просто иногда я делаю вид, что всё легко. — Это тоже способ жить. Она посмотрела на него — прямо, спокойно. — Возможно. Но кому-то этот способ — как нож по сердцу. Он не ответил. Просто кивнул, и на мгновение между ними стало по-настоящему тихо. Без слов, без масок.       Снаружи за окном кто-то завёл мотор. Олеся машинально обернулась — но машины уже не было. Только след дыма в воздухе, который медленно растворялся в солнечном утре. Она посмотрела на этот след дольше, чем нужно. Потом выдохнула и сказала тихо, больше себе: — Всё-таки шторм не закончился. Он просто сместился внутрь.       Кофе остыл. На тарелке остался последний кусочек чизкейка, но Олеся даже не заметила. Она слушала, как за окном гудит улица — кто-то сигналит, кто-то спешит на работу, а у неё внутри всё будто замерло. Тишина под кожей, от которой не укрыться. Егор что-то рассказывал — про новую тренировку, про то, как на складе сломали оборудование — и говорил легко, будто рядом не командир, а просто человек, которому можно доверять. Она улыбалась. Из вежливости, из благодарности, может, из желания не думать. — Знаешь, — сказал он, отпивая кофе, — я бы не против, чтобы такие утренники повторялись чаще. — Утренники? — усмехнулась. — Как мило. — Ну а как ещё назвать? Сидим, не под прицелом, никто не орёт. Почти рай. Она кивнула, покрутила ложку в чашке. — Рай, говоришь… Звучит слишком громко. — А по мне — просто. Можно ведь позволить себе пару часов без приказов, без уставов. Она посмотрела на него — спокойно, но долго. Егор, кажется, впервые не стал шутить. В его взгляде не было флирта, только лёгкая тревога — будто он понял, что сейчас решается что-то не по службе.       Минуту они молчали. Шум улицы стих, только тихий гул кофемолки и стук чашек. Олеся выдохнула, будто заставляя себя сказать: — Егор. — Да? — Поехали ко мне. Он моргнул, не сразу поняв. — В смысле?.. — В прямом. Не хочется возвращаться на базу. Хочу… просто немного тишины.       Она отвела взгляд, не давая повода для двусмысленности, но не убирая приглашения. Голос — ровный, спокойный, чуть глухой: — Без формальностей, без вопросов. Просто поехать. Егор медленно кивнул, чувствуя, что за этими словами — не лёгкость, а усталость. — Если хочешь — поедем. — Хочу.       Они расплатились, вышли на улицу. Солнце уже поднялось, воздух прогрелся, но Олесю знобило изнутри. Она шла к машине, чувствуя взгляд за спиной — не конкретный, а тот, что живёт в памяти. Тот, который видит, даже если его нет рядом. Егор открыл дверь, она села за руль. Мотор завёлся с первого раза. Он улыбнулся: — Ну, веди, капитан. — Только не задавай вопросов, — тихо ответила она, глядя вперёд. — Не буду. Машина выехала на дорогу. Она держала руль крепче, чем нужно. В зеркале заднего вида — город, солнце, движение. А где-то там, за перекрёстками и поворотами, осталась база. И человек, которого она пыталась оставить вместе с ней. Иногда “поехали” — не о дороге. Это просто способ убедить себя, что ты всё ещё умеешь уезжать.       Дорога до дома заняла меньше получаса, но Олесе казалось, что пролетела целая жизнь. Машина гудела ровно, Егор что-то рассказывал — о новой трассе, о дороге вдоль моря, о том, как там по вечерам пахнет солью и бензином, — а она слышала только фоновый шум. В голове стояла одна мысль: не думай, не вспоминай, просто дыши. Она припарковалась у дома, заглушила двигатель и какое-то время просто сидела, глядя на руль. Пальцы побелели от напряжения. Егор молчал, не торопил. Он понимал — любое слово может всё разрушить. — Поднимешься? — спросила она наконец, не поворачивая головы. — Если хочешь, — спокойно ответил он. — Хочу.       Квартира встретила тишиной и запахом кофе, который давно выдохся из кружек на столе. Она прошла вперёд, сбросила куртку, стянула волосы в небрежный хвост. Егор закрыл за собой дверь, осмотрелся. — У тебя уютно. — Не люблю уют. Он напоминает, что можно остаться. Он кивнул, не нашёл, что сказать. Она поставила чайник, включила свет — тусклый, мягкий. Тени упали на стены. Он подошёл ближе, не решаясь нарушить дистанцию. — Ты устала, — сказал он. — Нет. Я просто больше не хочу чувствовать.       Она обернулась, посмотрела прямо — в этом взгляде не было нежности, только просьба: “помолчи и останься.” Он сделал шаг ближе. Молчание стало плотным, почти осязаемым. Её рука дрогнула, коснулась его плеча — осторожно, будто проверяя, не исчезнет ли он. Он не отстранился. Просто стоял рядом, чувствуя, как что-то между ними меняет температуру воздуха. — Не думай, — тихо сказала она. — Просто… побудь. Он кивнул. Не было ни слов, ни обещаний — только тишина, дыхание и усталость, которая тянула вниз. И в этой тишине она нашла не забвение, а пустоту. Но хоть ненадолго — без мыслей, без воспоминаний, без него.       Потом — вечер. Олеся сидела у окна, в одной рубашке, волосы растрёпаны, свет мягкий, почти прозрачный. На улице шумел город, убаюкивал своим равнодушием. Егор спал на диване, спокойно, с той лёгкостью, которой она завидовала. Она смотрела на него долго, потом тихо сказала: — Прости, что не ты. Иногда “забыться” — значит просто убедиться, что память всё ещё сильнее.       В квартире пахло вином, кофе и чужим воздухом. Олеся стояла у окна, босая, в чужой рубашке — белой, слишком широкой, застёгнутой кое-как. Свет был приглушён, город гудел за стеклом. За дверью послышался звонок. Один, потом второй — настойчивый, но без злости. Она вздохнула, подошла, отперла замок. На пороге — Рита. В одной руке бутылка вина, в другой — два стакана из столовой. Взгляд цепкий, но без прицела. У ног — мужские ботинки. Тишина между ними повисла густо. Рита моргнула, чуть склонила голову: — Ну… я, похоже, не вовремя.       Олеся опёрлась плечом о дверной косяк, взгляд спокойный, почти равнодушный: — Нормально. Заходи. Рита прошла внутрь, поставила бутылку на стол. — Я думала, тебе нужно поговорить. — А теперь передумала? — Теперь вижу, что у тебя уже была… компания. — Был, — коротко ответила она. — Всё под контролем. Рита хмыкнула, обошла взглядом комнату — плед на диване, кружка, открытая форточка, запах мужского дезодоранта. Потом повернулась обратно к Олесе: — Ума… ты хотя бы поняла, зачем это было? — Конечно, — ровно сказала она. — Чтобы не думать. — Помогло? — Пока не начала говорить ты — помогало. Рита вздохнула, потёрла переносицу. — Я не осуждаю. Просто… ты же знаешь, это не то, чего ты хочешь. Олеся усмехнулась. — Зато это то, что было под рукой.       Пауза. Рита наливала вино, аккуратно, будто боялась нарушить хрупкий баланс в воздухе. — У тебя есть талант ломать людей, даже когда пытаешься спасти себя. — Он знал, на что идёт. — А ты? Олеся сделала глоток прямо из стакана. — А я просто устала быть правильной.       Тишина. С улицы доносился смех, где-то хлопнула дверь, зашуршал дождь. Рита смотрела на неё долго, потом сказала: — Хочешь совет — не пытайся стирать соль вином. Оно не работает. — А ты попробуй, — ответила Олеся, поднимая стакан. — Иногда хотя бы теплее становится. Рита усмехнулась, села рядом на подоконник. — Ну что ж, за тепло. — За выживание, — поправила Олеся. Они выпили молча. И долго просто сидели, глядя в окно, где отражались огни и капли дождя. Без обвинений, без жалости. Две женщины, которые слишком много держат в себе. Иногда “ничего страшного” — это просто способ не заплакать при свидетеле.       Бутылка вина стояла наполовину пустой. На столе — два стакана, несколько неубранных листов и коробка с печеньем, которую Рита притащила “на всякий случай”. Олеся сидела на подоконнике, ноги босые, рубашка чуть сползла с плеча. Смеялась. Громко, искренне — но не от того, что весело. — Да всё классно, Рит. Реально. Серьёзно! — Угу, — протянула та, делая глоток. — Только в глазах у тебя минус двадцать по Цельсию. — Это просто усталость. — Ага. И мужские ботинки в прихожей — тоже от усталости. Олеся хмыкнула, потянулась за сигаретой, но вспомнила, что бросила, и оставила руку в воздухе. — Ну а что? Все взрослые люди. Все живут как умеют. Рита уселась напротив, глядя прямо. — Только ты никогда не жила “как умеешь”. Ты всегда — “как нужно”. — Вот и попробовала по-другому. — Ну и как? — Никак. — А хотелось? Олеся усмехнулась, но в усмешке дрогнуло что-то живое, почти детское. — Хотелось, чтобы не было вот так.       Рита молчала. Только кивнула, медленно, как человек, который слишком хорошо понимает, о чём речь. — Ты ведь про Борю. — Про кого же ещё. Олеся посмотрела в бокал, где отражалось жёлтое пятно света. — Он старше, он умнее, он правильный. А я — сплошная ошибка в его системе координат. — Он просто боится. — А я — устала. — И поэтому — Егор? — А почему нет? Он хотя бы не притворяется, что всё под контролем. Рита фыркнула, не зло, просто с усталостью. — Ты иногда говоришь, как он. — Знаю. Видимо, заразно.       Тишину прервал мягкий скрип пола и шаги. Дверь на кухню приоткрылась. На пороге — Егор, взъерошенный, сонный, в одной футболке и трусах. Остановился, увидел их и замер. — Эээ… доброе утро? — Доброе, — ответила Рита, не моргнув. — Хотя, судя по твоему виду, ночь была куда интереснее. Егор покраснел, попытался что-то сказать, но слова застряли. Олеся тихо усмехнулась: — Расслабься, лейтенант. Это всего лишь Багира. Она уже видела всё. — Всё — да, но не у всех, — спокойно парировала Рита, поднимаясь со стула.— Пойду-ка я, пока вы не решили мне показать подробности.       Олеся встала, проводила её до двери. Рита уже на пороге повернулась, бросила через плечо: — И, Ума… перестань играть в забвение. Оно тебе не идёт. — А что мне идёт? — Слишком много чувств. Только не туда направленных. Олеся кивнула, не споря.иДверь закрылась. Егор, почесав затылок, неловко сказал: — Это ж был наш… командир? — Почти мама, — усмехнулась она. — С очень точным слухом и плохими новостями. Он подошёл ближе, осторожно, будто боялся дотронуться. — Может, я всё-таки зря остался? — Нет. Просто… не обольщайся. Я не про тебя думала. Он молчал. Она отвернулась к окну. Иногда проще позволить себе ошибку, чем признать, что всё внутри давно сломалось.       База ещё не проснулась до конца. Воздух стоял тяжёлый — смесь кофе, оружейного масла и морского ветра. В коридоре звенели шаги дежурных, а в штабе уже горел свет — Боря, как обычно, был на месте первым. Он сидел за столом, листал отчёт, но глаза скользили по строкам. Сосредоточенность — лишь маска. Внутри всё ещё гудел вчерашний день: кофейня, её смех, след машины, пустой утренний город. Дверь распахнулась без стука. На пороге — Рита. В гражданке, с распущенными волосами, в тёмных очках и с выражением лица "мне бы аспирин и тишину". — Ну здравствуй, Бизон, — хрипло сказала она, закрывая за собой дверь. — Как дела у образцовых?       Он медленно поднял взгляд. В одну секунду оценил всё: походка, лёгкий запах вина, бледность — да, точно. — У некоторых — похмелье, вижу. — Это не похмелье. Это внутренняя дегустация ошибок. Он хмыкнул, откинулся на спинку кресла. — Глубоко. Писала ночью? — Пила ночью, — честно ответила она, снимая очки. — А потом писала. В смысле, думала. — О ком? — А как ты думаешь? Он посмотрел прямо, чуть прищурившись. — Олеся? — Ага. Сюрприз: ты не единственный, кто не спал. Боря нахмурился. — Что-то случилось? — Ничего. Просто… Ума живёт. Активно, с импровизацией. — Понятно, — ровно. Рита села напротив, опёрлась локтями о стол. — Только не строй из себя гранит. У тебя на лице всё написано. — На лице — работа. — Нет, на лице — ревность, вина и то, как ты пытаешься не спросить, с кем она провела ночь. Боря молчал. Только взгляд стал темнее. — Я не имею права спрашивать, — наконец сказал он. — А она не обязана молчать, — ответила Рита. — Всё честно. — Она же знала, что я на базе. — Именно поэтому и не осталась там. Он сжал челюсть, провёл ладонью по лицу. — И ты туда ездила. — Да. — Зачем? — Посмотреть, не развалится ли она. — Ну и? — Разваливается. Но красиво. Он горько усмехнулся. — У тебя дар подбора слов. — Это опыт.       Пауза. Рита достала из сумки мятую сигарету, покрутила между пальцев, потом бросила обратно. — Слушай, Бизон, я не буду тебе читать морали. Только одно скажу — не злись на неё. Она делает то, что ты не смог. — Что именно? — Отпускает. Он отвёл взгляд. — Я не держал. — Конечно. Просто каждый раз, когда она заходит в штаб, ты забываешь дышать. Он хмыкнул. — Ты бы меньше пила. — А ты бы хоть раз сказал ей то, что думаешь. Она поднялась, поправила волосы, уже у двери добавила: — Знаешь, Бизон, мы с тобой похожи. Оба умеем спасать других. Только себя — никогда.       И ушла, оставив после себя запах вина и честности. Боря остался один. Сел, опёрся ладонями о стол, закрыл глаза. Тишина тянулась. Он выдохнул и тихо сказал в пустоту: — Отпустить, да? Легко сказать… Иногда не нужно быть трезвым, чтобы видеть правду. Иногда нужен кто-то, кто скажет её вслух — хоть и с запахом вина.