Часть 9

      Утро началось слишком спокойно, чтобы быть добрым. На базе пахло дизелем, пылью и свежим кофе — этот запах всегда предвещал что-то серьёзное. В штабе собрались почти все: Кошкина, связисты, дежурные офицеры. Боря стоял у карты, молча глядел на красные метки, но Рита по глазам видела — он всё слышит, просто не хочет принимать. Начальство диктовало сухим голосом: — Проверка на северном складе, зачистка и осмотр территории. Ничего сложного, но с повышенной осторожностью. — Состав группы — два человека, — добавил Пригов. — Уманова и Волков. Боря поднял взгляд. Всё тело будто сжалось. — Разрешите уточнить, Владимир Викторович, — сказал он ровно, без эмоций. — Почему именно они? — У них прошлый выезд прошёл без ошибок, — спокойно ответил Пригов. — Пусть отработают по той же схеме. — Понял, — коротко кивнул Боря, но челюсть дрогнула. Рита, стоявшая рядом, только качнула головой: — Тише, Бизон. Это приказ, не карма. — А выглядит одинаково.       После собрания Олеся подошла к нему. Выглядела спокойно, почти слишком. Форма выглажена, волосы собраны, взгляд — холодный. — Я на выезд, — сказала она. — Я в курсе. — Не начинай. — Я даже не открыл рот. — Но подумал. Он хмыкнул, не глядя. — Не забывай, кто у тебя старший по званию. — Не забывай, кто у тебя старший по упрямству. Она усмехнулась, повернулась, чтобы уйти, но он поймал её взгляд. — Будь осторожна. — Всегда. — С ним — особенно. — Это ревность или забота? — Называй, как хочешь. — Тогда пусть будет забота. Ревность тебе не идёт, капитан.       Когда она ушла, Рита подошла со своей вечной кружкой кофе. — Ну что, сжимаешь зубы или кулаки? — И то, и другое. — Отпусти их. — Я пытаюсь. — Плохо получается. Он глянул в окно, где на плацу уже грузили машину. Олеся с Егором стояли рядом, проверяли снаряжение. Она что-то сказала, он рассмеялся. Просто рабочий момент. Но у Бори внутри всё оборвалось. — Это не похоже на работу, — пробормотал он. — Тогда не смотри, — спокойно ответила Рита. — Иногда проще не знать, чем знать и сходить с ума. — Я не схожу. — Пока нет. Но дай им уехать — и посмотрим.       Двигатель заурчал, ворота открылись. Машина медленно выехала с базы, и Боря стоял у окна, пока шум не стих. Рита поставила кружку на стол и сказала: — Знаешь, самое страшное не то, что она уехала с другим. — А что? — Что ты всё ещё надеешься, что вернётся. Он не ответил. Просто продолжал смотреть в пустую дорогу. Иногда ревность — это не про владение. Это просто боль от того, что тебя больше не ждут.       Машина гудела ровно, дорога уходила вдаль — пустая, мокрая после ночного дождя. Солнце отражалось в лужах, и стекло мигало бликами. Егор сидел за рулём, сосредоточенный, с тем спокойствием, которое у него появлялось только на выездах. Рядом — Олеся. Сидела, глядя в окно, пальцами теребила ремешок от часов. Молчали долго. Настолько, что шум двигателя стал напоминать дыхание. — Ты сегодня с ним разговаривала, — тихо сказал Егор, не глядя. — С кем? — С Тарасовым. — Разговаривала. — И?       Она повернулась к нему, будто оценивая, стоит ли отвечать. — И ничего. Просто поговорили. — “Просто” — это когда без глаз, которые режут воздух, — заметил он. Олеся усмехнулась, но без веселья. — Ты наблюдательный, лейтенант. — Профессия обязывает. — Тогда сделай вид, что не заметил. — Не могу. — Почему? — Потому что мне не всё равно.       Она вздохнула, посмотрела вперёд. Дорога шла через лес, зелень мелькала в стекле, как калейдоскоп. — Егор… — Что? — Ты хороший. — Так обычно говорят перед тем, как уйти. — Нет. Перед тем, как попросить не требовать невозможного. Он чуть повернул голову, встретился с её взглядом. — А если мне нужно хоть немного возможного? — Тогда, может быть, получится. — “Может быть”? Она кивнула. — Я не умею обещать. Всё, что во мне осталось — это “может быть”.       Он улыбнулся, но глаза выдали — верит. — Знаешь, для меня и этого достаточно. — Не говори так. — Почему? — Потому что потом будет больно. — Уже было. Хуже не станет. Она отвела взгляд, глядя на дорогу. — Не обманывай себя. — Я не себя обманываю, — тихо ответил он. — Я тебе верю.       Несколько минут ехали молча. Солнце пробивалось через тучи, золотило обочины. Она поймала своё отражение в зеркале — бледное, усталое, с глазами, в которых столько вины, что даже она сама устала от их тяжести. — Знаешь, — сказала вдруг, — иногда я думаю, что всё можно начать заново. Просто выключить прошлое, как старую рацию. — И кто будет в эфире? — Ты, наверное. Он усмехнулся. — Тогда я останусь на частоте. Она не ответила, просто смотрела в окно. И знала — он действительно останется. А она — нет. Некоторые обещания звучат как надежда. Но на деле — это просто вежливый способ сказать “прости”.       Северный склад выглядел мёртвым. Серые ангары, проржавевшая сетка, трава по колено и воздух, густой от пыли. Ни звука, кроме редких щелчков кузнечиков и гудения старых проводов. Машина остановилась у ворот. Егор заглушил двигатель, вышел первым, проверил периметр. Олеся шла за ним, прижимая автомат к груди, глаза цепляли каждый изгиб тени. — Тихо как-то, — сказал он вполголоса. — Слишком тихо. — Любишь драматизировать. — Люблю, когда тишина — не по сценарию. Он усмехнулся, но коротко, без легкости. — Проверь восточную стену. Я зайду с фланга. — Приняла.       Они разошлись. Под ногами хрустел щебень, воздух тянул запахом железа и сырости. Старые двери хлопали на ветру, где-то за ангаром перекатился пустой ящик. Пыльная тишина давила на уши. Олеся остановилась у стены, коснулась ладонью холодного металла. Слишком знакомое ощущение — предчувствие. Такое бывает перед бедой, ещё до приказа “внимание”. Рация шипнула. — Ума, как слышишь? — Чётко. — Нашёл следы — похоже, кто-то тут недавно шарился. Дверь в офисе свежая, краска не облупилась. — Приняла. Не заходи один. — Осторожно, капитан, — поддел он. — Я ж не ребёнок. — Посмотрим.       Она двинулась вдоль стены, шаги приглушённые, пальцы на спуске. Внутри — пустота, гул крови в висках. Всё слишком тихо. Даже ветер стих. За стеной — короткий звук. Не громкий, но чёткий. Егор мгновенно ответил в рацию: — Контакт. Проверяю. — Стой, не входи! — резко сказала она. Но ответа не последовало. Рация снова зашипела, потом — тишина. Олеся рванула к ангару. Ступени скрипели, сердце билось в горле. Секунда — и она оказалась у двери, что вела внутрь. На полу — след ботинка. Свежий. Её. И его. Она подняла автомат, вдохнула. — Егор, отзовись. Тишина. Сердце пропустило удар. — Егор!       Секунда — и внутри что-то хлопнуло, будто упала труба. Олеся сорвалась с места. Всё, что дальше, происходило будто в тумане. Она ворвалась внутрь, взгляд скользил по теням, дыхание сбилось. Воздух густой, пыльный, каждый шорох — будто шаг за спиной. И тут из-за угла — голос: — Ума, не стреляй! Свои! Егор. Он стоял, подняв руку, с усмешкой на лице, но глаза — настороженные. — Я ж сказал, всё под контролем. — Ещё секунда — и я бы проверила, насколько. — Нашёл пару следов. Кажется, тут кто-то действительно был. — Или есть.       Она шагнула ближе, осмотрелась. Всё выглядело спокойно, слишком. В воздухе висело напряжение, будто кто-то держал его за нитку. — Ладно, давай осмотрим офис и выдвигаемся, — сказала она. — Угу. Только давай побыстрее. Что-то тут не по себе. — Согласна.       Они пошли вдоль стены. Пыль стелилась под ботинками, потолок поскрипывал, где-то капала вода. За дверью офиса — лёгкий сквозняк, и что-то звякнуло, будто бутылка. — Ну вот, — пробормотала она. — Кто-то точно был. — Или ждал. Они переглянулись. И в этот момент воздух будто сгустился. Секунда — до чего-то. До начала. Иногда тишина — громче выстрела. Она просто ждёт, кто первый вдохнёт неправильно.       На часах было ещё не поздно, но день тянулся тяжело: отчёты, доклады, списки, схемы — всё то, что умеет отнимать волю. Боря сидел за столом, листал бумаги, но глаза опять и опять возвращались к окну, где серебристая дорожка указывала на уходящих — на тех, кто уже в дороге. Дверь кабинета открылась так тихо, что он сначала не заметил. Рита вошла без стука — в ней была та деловая лёгкость, которой не хватало ему в последние дни. В руках — планшет, на губах — выражение, будто она сейчас скажет то, что и так все догадывались, но его всё равно колет. — Пришёл приказ, — сказала она просто. — Собрание городского совета — через час. Представители штаба будут присутствовать. Просили, чтобы каждый офицер пришёл с гостем. Он поднял на неё взгляд. — Гость? — сухо. — Да. Общественная часть. Разговоры о взаимодействии базы с муниципалитетом. Я уже подтвердила участие. Было бы правильно, чтобы ты пришёл с ней. — Рита сделала паузу, посмотрела прямо в глаза: — И не как командир. Как человек.       Он почувствовал, как что-то внутри пригорело и свернулось. — Что я там буду делать? —поинтересовался он, пытаясь сохранить контроль в голосе. —Докладывать, объяснять, улыбаться? — Делать то, что редко умеешь: быть рядом, — ответила Рита коротко. — Люди видят не только погоны. Они видят лица. Нам нужен человеческий контур. Нужны люди, которые скажут, что база — не закрытая крепость, а часть города. Тебе нужен повод выйти из своих мыслей. Ей — повод понять, что ты можешь быть рядом, не прячась. Он кинул взгляд к листам, словно там могла быть нужная формулировка. — Это приказ от штаба? — спросил он, уже не пытаясь отшутиться. — Полуофициально, — сказала она. — Но выглядит как необходимость. Пригодится и тебе, и Кате. И главное — это корректно. Никаких вопросов о выездах или дежурствах в зале. Просто люди, столы и микрофоны. Ты придёшь с ней — покажешь, что у тебя есть кто-то. Придёшь без неё — люди спросят. Мне кажется, ответ очевиден.       Он тяжело выдохнул. Больно и рационально одновременно — выбор вроде бы маленький, и в то же время важный. Рита подходила не со стороны упрёка, а со стороны тактики: сделать нужный шаг честно, без драм. — Ты сказала как приговор, — пробормотал он. — Но… понял. Рита кивнула, достала из сумки ещё какой-то лист — программу вечера, маршруты, контакт муниципального куратора. — Я оставлю это у тебя, — мягко сказала она. — И ещё: если ты пойдёшь — не прячься за формой. Пусть это будет для тебя попытка быть не только "командиром", а человеком, который умеет выбирать.       Он встал, сунул лист в карман, почувствовал, как ладонь дрогнула. Внутри всё ещё было напряжение, но теперь оно обретало направление: не побег, а шаг. Ходить вокруг да около можно долго — но сегодня можно сделать шаг в сторону. Маленький и внятный. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я поеду. На лице Риты на долю секунды появилось облегчение, почти улыбка — строгая, но настоящая. — Тогда всё, — сказала она, уже делая шаг к двери. — Будь человеком, Боря. Дверь закрылась. Он остался на месте, глядел в окно, где город дышал обычной жизнью. В кармане холодел лист — программа вечера, и под ней — пустая строка, где он мог бы написать новое начало.       Воздух в ангаре был пыльный, неподвижный. Солнце пробивалось сквозь трещины в крыше, узкие полосы света рассекали пол, ложились на старые ящики, на следы сапог. Олеся стояла у двери, держа автомат наготове, а Егор, в нескольких метрах, нагнулся над каким-то металлическим ящиком. — Кажется, это просто старый кабель, — сказал он. — “Просто” — плохое слово, — ответила она, глядя по сторонам. — Особенно в таких местах. Он усмехнулся, поднялся. — Ты слишком нервничаешь. — Я живу на инстинктах. — А я — на логике. — Ну и где твоя логика, когда всё вот так тихо? Егор пожал плечами. — Может, у нас редкий случай — просто удача.       Она хотела что-то ответить, но не успела. Воздух вдруг сжался. Как будто сам ангар сделал вдох — медленный, гулкий, затянувшийся. И в следующую секунду глухой удар. Не громкий — короткий, будто вдалеке. Но земля под ногами дрогнула, с потолка посыпалась пыль. — Что за… — Егор не договорил. Сработала автоматика — лампы мигнули, свет погас, где-то замкнуло проводку. В рации — резкий писк, потом треск, потом тишина. — Ума, приём! — он выстрелил в эфир. — Слышно плохо… — она сжала кнопку, но шипение заглушило голос. — Повтори! — СВЯЗЬ ОБОРВАЛАСЬ, — выкрикнул он, хотя сам едва слышал свой голос.       Второй удар — слабее, где-то в другом крыле. Пол затрясся, с балки соскользнул кусок металла, грохнулся рядом. — Назад! — крикнула она. — Дверь заклинило!       Она метнулась к нему, вместе дёрнули, дверь не поддалась. Пыль, гарь, запах железа. Олеся чувствовала, как сердце бьётся в горле, а слух звенит — будто внутри головы кто-то шепчет. — В обход, через склад, — крикнула она. — Там завалено! — Тогда через окно! Быстро! Они рванули в боковой проход. Дым начал ползти из дальнего отсека, тёмный, вязкий, едкий. Где-то искрило — что-то горело, но не видно, что именно. Рация снова зашипела. — ... Приём… Это база... доклад... координаты… — Повтори! — Олеся вскинула микрофон. — ...взрыв... потери не подтверждены... сигнал… нестабилен…       И снова — тишина. Она остановилась, прислушалась — сердце било громче, чем шум за стенами. — Егор… — сказала тихо. — Это не случайность. Он кивнул. — Значит, всё только начинается. Иногда первый взрыв не убивает. Он просто делает всё остальное реальнее.       Фойе городского совета светилось витражами и чужими голосами. Пахло кофе, духами и бумагой. Повсюду — приглаженные чиновники, офицеры в парадной форме, журналисты с камерами. На столах — таблички, бокалы с водой, аккуратные стопки буклетов. Боря вошёл первым — в мундире, с идеально выглаженными складками, и на секунду зал действительно притих. Не от уважения — от того, что такие люди, как он, всегда выглядят неуместно в тёплом, прилизанном мире чиновников. Катя — рядом. В светлом платье, с улыбкой, которая казалась слишком натянутой для такого события. Она взяла его под руку — мягко, уверенно, будто показывая всем: это мой мужчина. Он позволил. — Улыбнись, — тихо сказала она. — Мы же не на допросе. — А мне, кажется, наоборот, — буркнул он. — Ну, значит, хотя бы сегодня без сарказма, ладно?       Он не ответил. Только кивнул, и взгляд его на секунду зацепился за вход. Мимо прошёл оператор телевидения с камерой, потом какой-то знакомый капитан из соседней части — всё обычное, обыденное. Но где-то внутри мелькнуло ощущение, будто он не там, где должен быть. Сцена шла по плану: выступления, речи, фразы вроде "укрепление межведомственного взаимодействия", аплодисменты. Катя сидела рядом, время от времени что-то шептала: — Борь, повернись чуть влево, камера прямо напротив. — Пусть снимает. — Ты выглядишь так, будто хочешь уйти. — А я и хочу. Она усмехнулась — не всерьёз. — Потерпи. Ещё полчаса.       Рядом кто-то говорил о реформировании снабжения, кто-то о взаимодействии с населением. Боря слушал вполуха. Голоса сливались в гул, словно шум моря через бетонную стену. Он ловил себя на том, что считает удары секундной стрелки на часах за спиной у ведущего. Пять, десять, пятнадцать минут. Катя тем временем оживлённо переговаривалась с замом начальника порта. Он что-то рассказывал о благотворительных инициативах, она кивала, улыбалась, поправляла локон. На поверхности всё выглядело идеально: пара, уверенная в себе, красивая, респектабельная. А у Бори под формой липко ныло чувство, будто он надел чужую кожу. — Всё хорошо? — спросила Катя, наклоняясь к нему. — Отлично, — коротко ответил он. — Не похоже. — Просто скучно. — Скучно — значит спокойно. Разве не этого ты хотел? Он посмотрел на неё — без злости, просто долго. — Хотел, — тихо сказал он. — Только, кажется, не этого. Аплодисменты. Кто-то поднялся, кто-то пожимал руки. Катя снова схватила его под руку. — Пойдём, сейчас фото для отчёта. — Фото? — Да. Это важно. Пусть видят, что ты не просто офицер, а человек.       Он хотел что-то ответить, но промолчал. Встал, прошёл с ней в центр зала. Вспышка. Ещё одна. Улыбка. Вторая вспышка. На секунду всё вокруг замерло — и где-то, далеко-далеко, в этот же миг, в ангаре, глухо рванул воздух. Он ещё не знал. Но в тот момент, когда фотограф сказал "ещё одно, пожалуйста", в его мире что-то уже треснуло. Иногда жизнь даёт тебе роль, в то время как судьба уже разворачивает другую сцену.       Фуршет после собрания шёл своим чередом: шампанское, закуски, чинные разговоры, приглушённый смех. Катя стояла рядом, говорила с заммэра, а Боря слушал, кивая в нужных местах. Свет прожекторов бил в глаза, музыка из динамиков была чуть громче, чем хотелось. Он как раз взял бокал с водой, когда телефон в кармане завибрировал. Один короткий сигнал, второй — уже настойчивей. На экране — позывной дежурного. Боря мгновенно изменился: взгляд обострился, плечи напряглись. Он сделал шаг в сторону, чтобы ответить, но Катя, всё ещё улыбаясь кому-то через плечо, заметила его движение. — Всё хорошо? — спросила она тихо. — Служба, — коротко бросил он и нажал "принять". — Тарасов на связи. Докладывай.       В динамике — гул, треск и напряжённый голос дежурного: — Товарищ капитан, докладываю. Группа “Север-3” — Уманова и Волков — не выходит на связь. — Сколько времени? — Сорок минут. Последний сигнал — координаты северного склада. Потом — тишина. Боря застыл. Вокруг всё шумело, смеялись, кто-то чокался бокалами, а у него в ушах гудел только этот голос. — Что с мониторингом? Есть движение по датчикам? — Сигнал нестабилен. Похоже, был взрыв в одном из ангаров. — Потери? — Неизвестно. Снаряжение их зафиксировано у входа. Он резко выдохнул, отодвинул бокал, шагнул ближе к окну. — Поднять резервную группу. Срочно. — Есть. — И держите связь открытой, пока я не приеду.       Он отключился, стоял секунду — просто глядя в темноту за стеклом. Рука сжала телефон до хруста. Катя подошла ближе, всё ещё с вежливой улыбкой — машинально, по инерции. — Боря? Что случилось? Он повернулся, и даже ей стало страшно от того, как поменялось его лицо. Холодное, сосредоточенное, без эмоций. — Служебная ситуация, — коротко. — Но… может, кто-то другой... — Нет. Я должен быть там. — Подожди, ты только что приехал. Там ведь другие люди... — Там мои люди.       Он снял пиджак, бросил на стул, достал телефон, уже набирая номер. Катя схватила его за руку. — Боря, хотя бы объясни.. — Потом. — Это опять она? Он остановился. Секунда тишины. — Там — она. И другие. — Я с тобой! — Нет. Он вырвал руку, уже двигаясь к выходу. — Боря! — окликнула она. — Ты хоть раз можешь быть просто со мной?! Он обернулся. Взгляд короткий, ровный. — Я и есть собой. Просто ты этого не знала. Через минуту его уже не было. В холле чиновники переговаривались, фуршет гудел, а Катя стояла посреди зала — одна, с бокалом в руке и чувством, будто от неё оторвали кусок мира, о существовании которого она даже не подозревала. Иногда человек не уходит. Он просто возвращается туда, где его ждёт настоящая жизнь.       Бизон гнал машину так, будто асфальт был врагом. Фары рвали ночь, двигатель ревел, как зверь. Город мелькал размытой полосой — светофоры, витрины, редкие прохожие. В ушах звенела тишина между короткими фразами дежурного, что повторялись в голове, словно записанные на заевшую плёнку: "взрыв… связи нет… координаты северного склада…" Он знал эти маршруты наизусть. Каждый поворот, каждую яму. Знал, как выключить страх и оставить только холодную концентрацию.       КТЦ встретил его тревогой. На КПП — красный сигнал, открытые ворота, гул машин. Во дворе — оперативники, технари, связисты. Кто-то бежал с ящиками, кто-то ругался в рацию. Боря заглушил двигатель на ходу, выскочил из машины, бросил ключи охраннику. На лице — ни капли эмоций, только взгляд, в котором отражался холод прожекторов. — Где Пригов? — В центре связи! — отозвался дежурный. Он шёл быстро, почти бежал. Двери хлопали, пол гудел под шагами.ИИ чем ближе к штабу — тем громче становился этот гул: рации трещали, мониторы мигали, кто-то выкрикивал координаты.       В командном зале — полумрак и свет экранов. На мониторах — карта района, пульсирующие точки, графики сигналов. Рита стояла у пульта, волосы собраны, на лице — тень усталости, в руках — микрофон связи. — Координаты “Север-3” подтверждены, но визуальный контакт потерян, — отчитался связист. — Дроны подняли? — Подняли, но сигнал прерывается. Слишком сильные помехи. — Чёрт, — выдохнула Рита. — Запросите допуск на резервную частоту.       Боря вошёл — без слова, но его появление ощутили все. Рита обернулась. — Бизон… — Что имеем? — Связи нет сорок пять минут. Последний контакт — склад, ангар №4. После — взрыв, частичный обвал конструкции. — Потери? — Не подтверждены. Но сигнал их трекеров — зафиксирован. — Живые? — Возможно. — Возможно — не ответ, — отрезал он.       Он подошёл к экрану, впился взглядом в координаты. На карте мигали красные зоны — эпицентр взрыва, зона поражения. Метки их датчиков — замерли в пределах пятидесяти метров. — Почему поисковая группа ещё не выдвинулась? — Пригов ждёт разрешения сверху. — Сколько ждать?! — Боря, — тихо сказала Рита, — мы не можем рвануть без приказа. Это не поле. Это промышленная зона. — Мне плевать. — Ты не один отвечаешь за последствия. — За них — я. — Он повернулся к ней, взгляд ледяной. — Лично.       Рация пискнула, на частоте пробилось слабое шипение: — ...“Север... три”… слышите?.. повт... приём… Все замерли. Боря рванул к консоли. — Уманова, это Тарасов. Доклад! Где вы?! Шипение. Пауза. И снова — треск, едва различимый голос: — ...слышно... плохо... Егор… ранен... склад... завален… — Координаты повтори! — ...не видно неба… воздух… — и связь оборвалась.       Боря опустил микрофон. Пальцы дрожали едва заметно. Он развернулся к Рите: — Собери группу. Пятеро. Мы идём туда. — Боря.. — Без обсуждений. Она встретила его взгляд и, наконец, кивнула. — Хорошо. Пятнадцать минут на сборы. Он уже шёл к выходу. И в ту секунду, когда дверь за ним закрылась, Рита сказала тихо — почти себе: — Иди, Бизон. Но если не вернёшь её — не возвращайся сам. Иногда устав бессилен против сердца. И остаётся только одно — идти туда, где оно всё ещё бьётся.