Часть 1

Тони молча наблюдает за Вандой около полутора минут. Смотрит, как та стоит прямо, вглядываясь в улицу по ту сторону окна. Замечает, что на этот раз в ее одежде снова алые оттенки, с которыми она никогда не расстается. Пытается сообразить, сколько она тут стоит — и найти ответа в ее безмолвном профиле не может. — Как долго я был в отключке? — спрашивает все-таки Тони хрипло. Ванда все так же смотрит в окно, но отвечает: — Со вчерашнего дня. Чудесно, думает Тони. Шевелиться он, правда, не спешит — ноющее тело терзает его сотней судорог. Однако это не мешает ему говорить. Он и говорит: — А врачи что обо мне думают? — Думают, что уже через пару дней будешь на ногах, — голос у нее отстраненный и ровный. С этой ровностью и отстраненностью от Ванды Тони свыкся уже давно. В этом уже было даже что-то привычное, пусть и с неприятным оттенком. Он приподнимается на подушках, когда как Ванда успевает развернуться прямо к двери. Устраивается поудобнее, пока Ванда стремительным шагом направляется к выходу. И успевает ее остановить уже к тому моменту, когда она готова выйти: — Не знал, что тебе нравится быть рядом с теми, кто оказался спасен твоей рукой. Или это внезапный приступ сентиментальности? Тони почти жалеет, что решил это сказать. Вообще-то, у него на языке вертелись слова, сходные с благодарностью. Вообще-то, он хотел побыть милым хотя бы тогда, когда ситуация на это так и просится. Но слишком поздно ему припомнилось, что быть милым в обычном человеческом понимании у него не получается совершенно. Ванда же медлит, прежде чем ответить. Поворачивает голову в его сторону, наконец посмотрев ему прямо в глаза. И, вытянув губы в тонкую полосу, произносит: — Не надо думать, что я делаю это из благородства, — ее взгляд отрешенный и холодный. — Мне просто надо было убедиться, что ты в порядке, ведь пока жив ты — цела и я, — в словах Ванды отзвук правды и отсутствие хоть каких-то красивых метафор. Затем она покидает палату, в которую через несколько минут входит приветливый медбрат с такой же приветливой улыбкой. Медбрат подходит к Тони, спрашивает о самочувствии, проверяет повязки. И отмечает как бы мимоходом, полушутя: — А Максимофф-то у вас пару часов пробыла, пока вы спали. И вчера взгляд у нее был, знаете, выразительный, пока вам помогали. Видно, что беспокоится. Пугает еще, правда, до чертиков, но с этим смириться можно, — и медбрат все говорит да говорит, не прекращая. Тони же после слов о Ванде его не слушает. Думает лишь над тем, что Ванда посмотрела прямо на него сама, по своей воли. Впервые за несколько месяцев. *** Они убили Стива Роджерса и Баки Барнса, стоило им проникнуть в тюрьму для освобождения заключенных товарищей. Сообщили об этом, правда, формально, сухо. Как Тони, так и стране. Для последней — с припиской о том, что сам Роджерс изменник и предатель, которого вместе с Баки постиг закономерный конец. Правда, по официальной версии, уже не в самой тюрьме — а в другом уголке земли, где на них ополчились неизвестные головорезы, сумевшие добраться до их глоток. И руки правительства, конечно же, были не при делах и оказались чисты. Они и не могли быть испачканы, когда речь шла о достоянии нации, герое войны и человеке, что приложил силы к спасению мира от миров уже других. — Так и быть: зачинщиков мы освободим, но в том случае, если они на этот раз принесут пользу заместо вреда, — говорил спустя месяцы после раскола госсекретарь Росс тогда, когда Тони добивался освобождения тех, за кого Стив был готов потерять — и потерял — голову. — И что касается мисс Максимофф… Освободим ее только под вашу личную ответственность, Старк, — Росс развел при этих словах руками, как бы намекая, что с него взятки гладки. — Ведь остальными еще можно управлять и они не вызывают таких беспокойств, как эта… Женщина. Под этой «женщиной» явно скрывалось еще много слов, которые Росс хотел было высказать, да не стал. Они читались в его глазах, от которых трудно было скрыться; они читались на его губах, которым лучше было бы оставаться сомкнутыми; они читались в его пренебрежительных жестах, которые невозможно было трактовать иначе. Тони предпочитал его слова не комментировать. Тони лишь ждал, когда появится возможность увидеть Ванду; думал над тем, появится ли она вообще. Ведь у нее все равно был какой-никакой, но выбор: остаться во власти госсекретаря, окружённой белыми стенами и связанной по рукам-ногам и не быть с Тони, которого очередной груз проблем в ее лице не смущал. Проблем у него и так ведь много — одной больше, одной меньше, велика ли разница в его случае, верно? В конечном счете она согласилась. С бледным лицом и отсутствующим выражением глаз она появилась на базе мстителей. И Тони увидел, как сильно заключение ее изменило. Изменило оно и остальных. Те, правда, еще умудрялись противиться. Не хотели танцевать под песни государства и делать вид, что они им по душе. Однако первым, кто решил в конечном счете выйти наружу, был Скотт Лэнг. Тони мимолетно успел посмотреть его биографию и узнать, что тот должен быть сыт по горло тюрьмами; что он оказался втянут в разборки мстителей случайно и ни с кем не состоял в близких отношениях, поэтому цепляться за заключение ему было еще меньше смысла, чем другим; у него еще совсем юная дочь, с которой он, как Тони узнал позже, расставаться еще дольше не хотел. И Скотт, пусть и явно не обрадованный перспективой работать с ним, Старком, согласился стать частью мстителей. Следующим был Клинт. Потому что своим упрямством он делал плохо отнюдь не себе, нет. Плохо было его семье, о которой он, очевидно, вспоминал много и часто. В тюрьме остался лишь Сэм, чья преданность Стиву была достойна восхищения и раздражения разом. Тони успел перекинуться с ним парой слов да обменяться прохладными взглядами; один их диалог у него все еще порой звучал в мыслях, отдаваясь эхом скупой неприязни. — Будешь противиться и дальше, прикидываясь добровольно заключенной принцессой — и мне со своими рыцарскими замашками спасти тебя от злого дракона в лице Росса не получится, — Тони стоял напротив камеры Сэма через несколько дней после освобождения Клинта. Сэм же лишь усмехнулся да сказал: — Плохой из тебя рыцарь-спаситель, раз подчиняешься злому дракону. — Всяко лучше, чем сидеть тут под кучей камер и в заточении как жук в банке. Даже траву не потрогаешь и не выкуришь, ну что у тебя за жизнь тут? — А по мне лучше так, чем исполнять чужие приказания и делать то, что мне не нравится. — Забавно это слышать от военного. — Да? По мне так забавнее видеть, как сам великий Тони Старк в конечном счете добровольно цепляет на себя ошейник, — Сэм подошёл ближе. — История со Стивом тебя ничему не научила? Шаг вправо, шаг влево — и нацелятся уже на тебя. — Попытка проникнуть в тюрьму незаконным способом и незаконно вывести из нее законно заключенных людей вряд ли могла обернуться иначе, — безапелляционно ответил Тони, вспоминая, как Стив занёс над ним щит и разбил его реактор. Это воспоминание приходит к нему на выручку всегда, когда что-то напоминает ему о смерти Роджерса. Как лекарство от горечи, которое помогает отрезвиться и начать смотреть на мир с холодной рациональностью без тени малейшего сочувствия. Лекарство это, правда, помогало откровенно паршиво. Сэм же лишь недовольно сплюнул, посмотрел с откровенной ненавистью и отошёл как можно дальше, желая держаться от Тони на расстоянии и проводя между ними черту. Тони черту решил не прерывать, мысленно пожав плечами: он бессилен, если человек не хочет хвататься за возможность спастись сам. — Как надумаешь все же выйти — дай знать. Теплой встречи не обещаю, объятий тоже, зато будет возможность погулять на воле, а не на зоне. — Да иди ты к черту, Старк. Я свободнее тут, чем ты на этой самой воле, — и именно эти слова отпечатались в голове Тони. Хотя бы потому, что противопоставить им ему нечего. *** Когда Тони увидел Ванду впервые спустя месяцы на базе — она поначалу его напугала своим разбитым видом. Она сильно исхудала, что указывало на недоедание; слабо осматривалась, слегка пошатывалась. Тони понимал, что долгое время Ванде не давали свободно двигаться и именно это сказывалось в ее неуклюжих жестах. Она словно снова училась перемещаться в пространстве и размыкать губы, чтобы что-то сказать, зная, что если ее не поймут, то как минимум послушают и рот в ту же минуту не закроют. Нужно было дать ей привыкнуть к новой-старой обстановке на базе — и Тони дал ей эту возможность. И со временем только в ее взгляде, который Тони ловил всегда случайно, можно было найти отблеск пережитого. — Не можешь уснуть? — спрашивает расположившаяся на диване Ванда, сидя к нему спиной. — Я пока что даже не пытался, — Тони немного лукавит, держа в руках стакан с водой. На самом деле он пытался уснуть несколько часов назад, но уже спустя пару минут он отбросил эту затею. Заместо этого Тони успел поразмыслить над новыми стрелами для Клинта и улучшениями для костюмов Питера и Скотта, с которыми получалось потихоньку-понемногу выйти на контакт. Успел он и подумать над тем, что Росс устроит снова — у него явно большие планы для остатков мстителей, о которых он еще успеет объявить. Из-за чего Тони и не заметил, как пролетело время и что стрелки часов близились к трем часам ночи. — Понимаю. Какой толк пытаться лечь спать, если ты и так знаешь, что заснуть не сможешь? — в голосе Ванды сквозит горькая улыбка. — Я даже не помню, когда в последний раз спокойно спала. Тони думает о кругах под глазами Ванды, что так и не сошли со времен ее заключения. Думает и над тем, что у него ситуация немногим лучше и о возможном ответе на ее слова: «Я тоже не помню, когда последний раз мог спать без тревог» — но он молчит. Ванда же брать пример с Тони не собирается. И поэтому она говорит: — Я знаю, о чем ты хочешь со мной поговорить и уже довольно давно, — Тони приподнимает в недоумении бровь. — О моих родителях, верно? — Ванда все-таки поворачивает голову в его сторону, говоря прямо, без утаек. — Я не злюсь на тебя. Больше не злюсь. — И почему же? — спрашивает Тони сразу, ставя стакан на стойку. Он чувствует то же, что чувствует зачастую, находясь наедине с Вандой. Напряжение, усиленное во много раз. Уголки рта у Ванды приподнимаются. Из-за теней Тони не может понять, оттенок какой эмоции у нее на губах — легкое подобие улыбки или такая же легкая усмешка? — Мои руки по локоть в крови. И есть много тех, кто потерял все из-за меня, — Ванда смотрит ему прямо в глаза снова. — Имею ли я право злиться уже тогда на тебя и хоть на кого-то еще сама? — она качает головой. — Нет. Определенно и точно — нет. Иначе это будет уже походить на лицемерие. А я так не хочу. Тони не спешит с ответом. Уходит в мысли, думает о родителях, о девяностых годах, о Баки. О собственной ненависти к невиновному убийце будучи убийцей уже виновной во всевозможных грехах. В какой-то степени понимает, о чем она говорит. Но в какой-то — нет. — И когда ты пришла к этому выводу? — Тони все же что-то да говорит. Дает Ванде возможность высказаться, надеясь, что ее ночное расположение не растает к утру и она не вернется к подчеркнуто замкнутому поведению. Ванда же за предоставленную возможность хватается. Ванда отвечает: — Еще когда была в заключении. Не могла избавиться от мысли, что это заслужила. Особенно после… После того, как мне со всеми подробностями рассказали, что было с родственниками тех, кто погиб во время поимки Рамлоу, — она поджимает губы. — И знаешь, что забавно? Я думала над тем, что заслужила быть заключенной. Что так, пожалуй, правильнее всего. Что меня правда надо изолировать от мира, где меня все ненавидят. Но когда появился шанс ухватиться за свободу, пусть и такую, которая есть у меня сейчас — я за нее зацепилась. Все мысли о добровольном самоотречении и наказании покинули мою голову мигом. И это откровенно смешно, — и как бы в подтверждение своих слов Ванда смеется. Немного отчаянно и немного — зло. Из-за злости на саму же себя. Тони же к ней подходит, чувствуя себя психотерапевтом. Понимает, что жизнь к этому его склоняет сама по себе. Садится к Ванде на диван; хотел было похлопать ее по плечу в качестве поддержки, но удерживает себя от такого действия, поскольку в ее отношении оно кажется откровенно неуместным и лишним. Смотрит уже на нее сам. — Можешь порадоваться. Тут нет человека, который мог бы кинуть в тебя камень, потому что мы тут все со своими грехами. И каждый думает, что он особенно сильно ими запятнан, так что… Добро пожаловать в клуб? Или я с этим приглашением опоздал, скажем, на года полтора? — Тони усмехается. Ванда же выдает смешок. — Я даже не заметила, что прошло столько времени. И что… Что мы впервые смогли нормально пообщаться только сейчас. Думаю, стоит поблагодарить Вижна. Разговоры с ним меня и сподвигнули поговорить уже с тобой, — Ванда смотрит на самый дальний и темный угол в комнате, до которого не доходит слабый свет. Тони смотрит туда же, вспоминая, как Ванда последние три недели — с тех пор, как он отклемался от полученной раны — продолжала вести себя с ним осторожно, но даже теплее, чем прежде. Ее фразы стали менее сухими, а движения — не такими резкими. И само лицо у нее чаще светлело — из-за разговоров с Вижном и менее редких — с Клинтом. Тони подмечал это чисто на автомате — из-за того, какой контраст создавался по сравнению с тем поведением, которое у нее прослеживалось в самом начале их подобия общения. И определенно не потому, что ему было важно знать, как она себя чувствует здесь. — В таком случае стоит порадоваться тому, что он за полтора года научился общаться с людьми и понимать их лучше, чем большая часть человечества, хотя сам он и человеком-то не является? — Тони отшучивается. Ванда вторит: — Определённо, — голосом ломким, шелестящим. *** С Вандой было связано множество проблем, к которым Тони раз за разом мысленно возвращался. Например, то, как она не знала, чем занять саму себя в доме, из которого могла выйти только либо в его, Тони, сопровождении, либо в сопровождении Вижна. Поэтому он зацепился за ее слова, которые она случайно уронила во время разговоров с ним: — Моя мама любила шить. И эту любовь я переняла уже у нее, — тогда Ванда скорбно поджала губы. Тони же подарил Ванде швейный набор, множество тканей и нитей. Книги по вышиванию и вязанию. Стоило отдать должное Пятнице — она методично подсказывала, что можно было бы приобрести для Ванды. — Спасибо, — слово это у Ванды было мягким, тихим, когда она рассматривала швейные принадлежности. Этой благодарности Тони было более, чем достаточно. Другой проблемой выступало как раз то, что Ванда была ограничена в движениях. Тони думал над тем, как договориться с Россом, чтобы Ванда могла выйти за порог базы без чужого сопровождения; когда и как будет это уместно попросить. Ведь в этом вопросе допустить ошибку было проще простого; одно лишнее движение и неосторожное слово — и риск получить отказ повышался десятикратно. Однако этого было чертовски мало. Ванда слишком много времени проводила в пределах базы, не выходя на улицу. Прогулок с Вижном оказывалось недостаточно: их было гораздо меньше, чем следовало. Особенно с учетом того, как самого Вижна нагружали — бесконечными миссиями за пару с необходимостью помогать разработкам учёных под руководством Росса. Именно поэтому хотя бы частичное решение этой проблемы Тони находит быстро. — Ты бы хотела меня сопровождать? — Тони спросил это мимоходом. — Так, светские вечеринки, на которых придется смотреть на малоприятных людей в скучных костюмах. И приятно им улыбаться, конечно же. Ванда же посмотрела на него и, подумав, спросила уже сама: — И зачем тебе там я? — О, интересы у меня исключительно корыстные. Не хочу в одиночку находиться на этих мероприятиях. Гораздо приятнее знать, что кто-то на них страдает вместе с тобой. На этих словах Ванда улыбнулась. — В таком случае буду не против тебе составить компанию. И Тони улыбнулся уже сам, делая вид, что у него не было иных корыстных целей. Например, в виде желания видеть Ванду рядом с собой почаще. Хотя бы потому, что в этих корыстных целях он не признавался даже самому себе. Третьей из множества проблем было то, что Ванда часто не могла заснуть. И это приводило к полуночным разговорам, поскольку Тони не могут уснуть зачастую тоже. В мастерской он проводил большую часть времени во время таких ночей, но порой — он проводил его с Вандой. И иногда она задавала ему вопросы, на которые он предпочел бы не отвечать вовсе. — Какими были твои родители? — Тони часто отшучивался в ответ на это. Из-за чего Ванда спрашивала об этом не менее часто, каждый раз подбирая новые слова. Потихоньку вытягивая из Тони информацию. — Какими были мстители до меня? — и Тони терялся, поскольку сам не знал точно, чем они были и что собой представляли. Чем-то вроде недо-команды неудачников, пытавшихся пару раз вместе спасти мир и преуспевших в этом? Тони хотел видеть в Мстителях что-то большее, но, как показало время, это было нужно только ему. И уточняющие вопросы про того же самого Стива волей-неволей разрушали и без того хлипкое подобие ровного настроения и душевного равновесия. — Тебе нравится то, как все складывается сейчас? — на этот вопрос Тони отвечал по-разному всегда. У него было заготовлено много слов для него и ни одного — правдивого. По взглядам Ванды Тони понимал, что она это чувствовала. Но в ответ на это она ничего не говорила. Лишь заставляла Тони все чаще думать над тем, что все слишком упорно катится на самое дно. *** Очередная встреча с Россом обретает конец. Очередная встреча кончается ничем. — Вы бы, Старк, были осторожнее с Максимофф, — Росс говорит как бы невзначай, когда Тони собирается уходить. — На вас посмотришь со стороны — подумаешь, что эта ведьма сумела вас околдовать, — Росс встаёт с насиженного места, подходит к Тони, ставит кулак на стол. — Вы же понимаете, что мне придется предпринять в противном случае, особенно с учетом того, как много опрометчивых шагов у вас осталось за спиной, если она сумеет с вами сговориться? — Росс смотрит обманчиво спокойно. Тони же обманчиво спокойно отвечает: — Не совсем понимаю, о чем вы говорите, — Тони пытается быть любезным. Тони думает над тем, как хорошо будет, если с Россом ему никогда больше не придется иметь дела. Тони вспоминает рассказы Ванды, что он, Росс, приходил лично к ней часто, без причины и что ей приходилось его помногу-подолгу терпеть. Так же, как ему сейчас. — По глазам вижу — понимаете, только вот скрываете, — Росс отходит. Росс и уходит раньше, чем Тони, из помещения. Тони же думает над тем, что Ванда стала к нему с недавних пор прикасаться. С целью помочь в определенных ситуациях или просто потому, что так получилось. Думает и над тем, как отличает оттенки ее улыбок, примечает самые часто используемые ею слова, вкусы в одежды. И понимает: Ванде не надо пытаться его околдовывать, чтобы его очаровать и привязать к себе. Потому что он с этим уже успел справиться без ее помощи. *** Оказаться в комнате Ванды было неожиданностью. Хотя бы потому, что для него, Тони, путь сюда оказался заказан, а в сторону двери он даже не поглядывал. Исключениями были разве что те редкие разы, когда Ванда оставалась в комнате слишком долго и Тони интересовался тем, как у она, у Пятницы, чей ответ всегда оставался лаконичным: «С мисс Максимофф все в порядке, мистер Старк. Желаете передать ей послание»? Однако теперь он стоит прямо тут, посреди ее комнаты и окруженный ее вещами. После того, как сорвался неудачный банкет; после того, как они приехали на базу с Вандой, обмениваясь ироничным замечаниями о встретившихся им гостям; после того, как она коснулась его губ уже своими. И после того, как он ответил на её робкий поцелуй. Взгляд цепляется за манекены, на которых висит одежда, бывшая в моде в прошлом веке. Бежевые платья, клетчатые рубашки, комбинезоны и разноцветные кофты для женщин. Классические костюмы разных фасонов и расцветок для мужчин. Тони словно открыл дверь в прошлое и успел вспомнить о парочке старых ситкомов, которые крутили прежде по телевизору и за которые он успел зацепиться в свое время. — А ты время зря не теряла, — говорит Тони, вглядываясь в вещи. Находит даже забавную параллель, вспоминая, как создавал безумное количество железных костюмов из-за тревоги, когда как Ванда создает тканевые из попыток себя хоть чем-то занять. Ванда же, чьи ладони покоятся на его плечах, переводит чуть мутный взгляд на одежду. И отвечает: — Верно, — на ее губах возникает печальная улыбка. — На меня… На меня снизошло вдохновение. Очень много вдохновения, — и она переводит взгляд на Тони, касаясь костяшками пальцев его щеки. — Думаю, нам стоит перейти в твою комнату, потому что… — Ванда снова смотрит на манекены. — Я бы хотела там побывать. Да, точно, лучше там, — и она мягко подталкивает его к выходу. Тони не спорит, особенно учитывая то, что оказавшись уже в его комнате, Ванда сама же тянется к нему первой за поцелуем вновь. И он не походит на тот робкий, с которого все началось; в нем было больше уверенности и желания. На которое Тони отвечает с лихвой. Позже, когда наступает следующий день и Тони протягивает Ванде кружку с кофе, соприкасаясь с ней пальцами, Тони мимолетно спрашивает: — И что же послужило причиной твоего вдохновения? Ванда в ответ на это смотрит на него с непониманием, рассеяно улыбаясь. — Что? — Одежда. Много одежды, которую ты сшила, — Тони садится напротив нее, отмечая, как хорошо она выглядит. Так же, как и во все другие дни. — Ты сама сказала, что ты очень вдохновилась идеей много шить. И что послужило тому причиной? Тони важно об этом узнать. По той причине, что во взгляде Ванды было что-то бесконечно больное и уязвимое после того, как она посмотрела на эти одежды. И что именно это послужило ее желанию покинуть свою же комнату, оказавшись рядом с Тони. В том случае, если есть способ сделать так, чтобы хотя бы на одну причину во взгляде Ванды эта горечь исчезла, Тони сделает ради этого все, что возможно. Однако его желание сталкивается с реальностью мгновенно. После того, как Ванда отвечает: — Эти одежды… — в ее глазах, где мерцали солнечные отблески, снова возникает та едва уловимая боль. — Я их шью, думая о тех, кого потеряла. Родители, погибшие друзья… Пьетро, — тон в противовес взгляду Ванды ровный. — Им бы такие одежды подошли. И я в какой-то степени сшила это все для них, — в ее взгляде мелькает что-то бесконечно уязвимое, даже напуганное. — Надеюсь, тебе не кажется это странным? Вопросительная интонация в конце ее слов ставит Тони в тупик. — Нет. Конечно, нет, — и он против воли отводит взгляд в сторону. Он думает над тем, что переломанное прошлое Ванды всегда будет вставать между ними, сколько бы времени они друг с другом ни провели. И что это уже никак не исправишь и из Ванды не вытравишь. Что в этом он бессилен. Абсолютно. Тони ненавидит чувствовать, что он не может все исправить. И он никогда с этим чувством смириться не сможет. *** — Слишком много проблем вы приносите, Старк, — Росс говорит ровно. Росс сжимает в руке пистолет. Росс готов убить — и у Тони нет идей, как можно это предотвратить. Все ведь начиналось относительно мирно. Обычная встреча, которая ничем не выделялась. И которая кончилась тем, что Росс подошёл слишком близко и слишком быстро достал пистолет. Реакция же Тони оказалась в противовес медленной и воспользоваться собственными технологиями во имя спасения любимого себя он не успел. К тому же тяжело что-то противопоставить человеку, который держит дуло пистолета прямо у твоего виска и на каждое резкое движение может отреагировать точным выстрелом прямо в голову. — И что, даже не расскажите, чем я так провинился? — Тони говорит, потому что не говорить в такой ситуации не может. Тони пытается тянуть время. И Тони же думает над тем, что сплоховал — он ведь уже много раз предотвращал такие фокусы в свою сторону. — Вы и сами знаете на это ответ, Старк, — Росс отвечает. — Вы правда думали, что ваше поведение окажется безнаказанным? Для чего вы подписывали заковианский договор, если лезете на горячие точки без согласования, представляя из себя угрозу? — Насколько мне помнится я скорее угрозу отводил. — Мы сами будем решать, что есть угроза, — Росс приставляет дуло пистолета еще ближе, в упор. — И в нынешней ситуации угроза — это вы. — Так, а есть причина, по которой вы не пристрелили меня в ту же секунду, когда взяли пистолет? — находится с ответом Тони подчеркнуто спокойным тоном. — Не только же сказать, какой я плохой? Мне ведь об этом и так каждый второй говорит. — Да, есть пара вещей, которые стоило уточнить, — Тони слышит щелчок. — И к ним бы действительно нужно перейти… Тони ожидает продолжение слов Росса. Заместо этого понимает, что на висок ничто не давит. Что слов его он уже вряд ли дождется. И что заместо них слышит, как рядом с ним на пол падает тяжелое тело. Мертвый Росс с зажатым в руке пистолетом лежит молчаливо. Неподалеку от него стоит Ванда. Тони смотрит на неё. Видит алое пламя в ее глазах и отблеск этого пламени в ладонях. Думает над тем, что редко ее можно увидеть такой — в своей стихии и сумевшей обрести себя. Думает над тем, что она скажет. И слышит: — Я успела вовремя, верно? — Ванда опускает взгляд на тело Росса. — Последние недели две я видела сны, где он тебя убивает. В одном и том же месте одним и тем же способом, — ее губы тянутся в горькой усмешке. — Я не могла этого допустить, — на этих словах она поднимает взгляд уже него. — Ведь пока жив ты — жива и я. Тони нечего добавить к ее словам. Тони откровенно не ожидал, что она возникнет тут — буквально из неоткуда. И Тони думает над тем, как им быть. Росса ведь хватятся скоро; о Россе так просто не позабудут; и если уж на Тони решил нацелиться Росс, то… Ванда не дает ему думать дальше, берясь за его руку. Проходит немного, прежде чем Тони сжимает её ладонь в ответ. И также говорит: — Нам надо придумать, как быть с ним, — его выразительный взгляд упирается снова в Росса. И Ванда, проследив за его взглядом, холодно отвечает: — Ты прав.