4

Эдвард стал дерганным, раздражительным до запредельного уровня, а его тело столь сильно нуждалось в сутках сна, что отказывалось поднимать тяжести или держать голову прямо. Эдвард заснул за завтраком и точно рухнул бы лицом в свою тарелку с куском пирога, если бы не Генри, вовремя его подхвативший. — Ты сам не свой, Эд, — прошептал Генри, уводя его из столовой. — Я волнуюсь, правда, что с тобой? Не дай Странник ты вылечил того парня… «Тем парнем» был юноша на грани смерти, который, между прочим, уже шел на поправку, лежа в лазарете под чутким присмотром Тильды. Дикий олень вспорол ему живот своими выгнутыми рогами. Не всегда дар охоты приносил радость и успокоение. — Не лечил я никого. — Врешь. — Эдвард смиренно кивнул, мол, что ж, ты меня раскусил. — Но того парня я пальцем не трогал. Лечил только мелкие ушибы. — Себя бы полечил, — тяжело выдохнул Генри. Затем его глаза вдруг азартно мелькнули, и Эдвард не успел убрать руку, когда Генри схватился за его запястье. — Слушай, тебе надо расслабиться. Могу порекомендовать… Эдвард сжал зубы, пихнул Генри, равно проговорил: — Даже не заикайся. Сам Эдвард уже думал об этом. Сам Эдвард уже пытался расслабиться таким образом, а по итогу… Он точно не знал, был ли влюблен в ту девушку с веснушками на правом плече. Он навек запомнил ночь с ней, то, как она выгибалась, царапала его спину своими ноготками, задыхаясь, шептала его имя. В этот момент он думал, что влюблен. Целуя ее, вжимая ее в кровать, он думал, что сделает ее своей женой, что они разделят одну судьбу, что наступит «долго и счастливо». Проснувшись утром и почувствов ее голое тело совсем рядом, он осознал, что нет, он ее не любит. А ведь стоило лишь провести с ней ночь. Что же ты, Эдвард, за человек такой? Думал о ней, о ее глазах и плечах, а, лишив ее возможности возлечь с горячо любимым юношей, бросил. Она тебе почему-то сразу же надоела. Поэтому Эдвард не любил такой способ расслабления. Потому что это сплошные муки. — Ох, да ладно! Просто снимешь стресс, это на одну ночь!.. — Слышать этого не хочу! Говоришь так, будто это… — Эдвард замолк — «Давай, Генри, додумывай сам и постыдись». Генри шумно выдохнул. Часто закивал, несомненно, пересиливая дикое желание врезать Эдварду в нос, а затем спокойно заговорил: — Я сегодня вечером уезжаю в поход. Какая-то тварь, сделанная из, — не поверишь, — угля сжигает сараи, бани и хлевы. Эдвать нахмурился, принялся уже было копаться в мозгах, чтобы вспомнить, какое существо подходит под описание, но осадился резким тычком в бок. — Не-а, я тебе запрещаю думать. — Эдвард фыркнул. — Я серьезно, ты себя в зеркало видел? Не ходи в лазарет, иначе у бедолаг сердца разорвуться от жалости к тебе. Эдварь тихо засмеялся, легонько хлопнув улыбающегося Генри по плечу. — Ладно, я… — Ох, точно. Тильда ведь тоже заставила его отдыхать, и из лазарета его прогонит сразу же. — Я пошёл отдыхать. — И чтобы проспал целые сутки! — Генри, заворачивая в противоположный от покоев Эдварда коридор, наставил на Эдварда пальцы. — Понял меня? Иначе я тебя привяжу к постели и напою всеми успокоительными королевства!.. — У меня сердце остановится!.. — весело крикнул Эдвард удаляющейся фигуре брата. — Вот заодно и проверим, есть или оно у тебя!.. — Козлина… — От козлины слышу!.. В общем, Эдвард засел в своих покоях, задвинул шторы, чтобы царствовал лишь мрак, разделся и лег. Все тело отозвалось до того сладким чувством расслабления, что Эдвард не сдержался от скулежа. Закрыв глаза, он тут же провалился в сон. А проснулся тогда, когда комната была словно залитой чернилами. Проснулся от того, что голова трещала. Эдвард тут же догадался, что это чья-то чужая боль, его голова болела по-другому. Рядом с его покоями распологались покои лишь одного человека. Поэтому Эдвард встал и направился туда по тесному, темному коридору. Он действительно проспал весь день. Вау. Эдвард тихонько приоткрыл дверь и увидел сидящего на кровати Перси, который тер виски. Услышав Эдварда, он вскинул голову и тут же поморщился. Скривил гримасу и Эдвард. — И давно ты так сидишь? — Он закрыл за собой дверь, подошел к кровати и сел. — Час где-то уже. — Перси говорил совсем тихо и слабо, словно слова отдавались звоном колокола внутри треснувшего черепа. — Проснулся и не смог заснуть. — Понятное дело, если я сквозь сон почувствовал. — Эдвард накрыл его виски пальцами и сосредоточился. Боль перетекала тягучими толчками. — Это… — Не смей тратить на меня все свои силы, — мягко прошептал Перси. Глаза Эдварда блеснули во тьме, отражая лунный свет. — Тогда мне придется делиться силой плавно. — Взгляд коротко метнулся на кровать, на подушки. — Думаю, ночи вполне хватит. — Ты уверен? Тебе нужно выспаться. — Я все равно не смогу спать с больной головой. — Эдвард запустил пальцы в распущенные волосы Перси, подумав о том, что все равно уснет, навеки вечные, потому что очень устал. — Понимая, что череп рвется у тебя. Когда они легли, и Перси прижался к нему всем своим хрупким телом, Эдвард обнял его и губами прижался к горячему лбу. Мальчика трясло. И Эдвард по частице, по крохотным искрам отдавал ему сияющие угольки своей силы.

*

Когда сквозь сон Эдвард ощутил, что рукам стало как-то пусто, а груди холодно, он тут же открыл глаза. — Доброе утро, — прохрипел он, приподнимаясь слабыми ото сна руками и садясь на кровати с раскиданными подушками и сбившимся одеялом. Выспался. Он ощущал себя трезвым и отдохнувшим. Легким. — Доброе, — зевнул Перси. Затем улыбнулся и еще сильнее съежился в своей позе кота, дремлющего под солнцем. Эдвард взглянул на окно. Дождь, ливень. Чего он еще ожидал от осени? — Спасибо, Эдвард. Эдвард мягко улыбнулся. Подобрал одеяло и набросил его на Перси. Смуглая кожа цвета шубки кролика придавала ему сходство с пригревшемся сонным зверьком. В душе защемило от такого сравнения. Еще рано. Эдвард лег рядом и обнял его, прижимая к себе, слушая тихое дыхание. — Ты всю неделю вялый, Эдвард, — тихо зашептал Перси спустя какое-то время. — Что с тобой происходит? — Не знаю, если честно. — Эдвард пару секунд поколебался, а затем решил, что уж Барсу-то можно рассказать о своем постыдном секрете. — У меня запястья вдруг стали очень чувствительными. Поцелуи в них ощущаются отвратительно, как стадо бабочек. Перси немного отстранился. Взял его запястье и вжался в него лбом. Затем вдруг заулыбался. — Это подарок твоего дара. Дар начал чувствовать, что ты берешь на себя слишком многое, переживаешь много чужой боли, и решил дать тебе вот такую особенность. — Перси мягко приложил костяшки к своей щеке, и Эдвард, задержав дыхание, тихо погладил его по лицу. Кожа Перси на ощупь была приятной, а чувствительное запястье словно увеличивало это чувство во многие десятки раз. Мягкая пульсация крови мальчишки словно слилась с ритмом сердца Эдварда. И все это — через тонкую кожу на запястье. — Вот, просто надо научиться пользоваться этим. Ну, конечно, после того, как отдохнешь. — Перси вновь продвинулся к нему. — Спасибо. — Эдвард обнял его, вновь прижал к себе. Теперь Эдвард точно спокоен и легок, и вся эта тяжкая, пыльная неделя растаяла в этих объятьях. Может, они лежали всего минут пять. Может, прошел день. Они не знали. Они, свернувшись на кровати, парили где-то в тяжких тучах, растворяясь в холодном дожде. Начнется новый день.