Часть 1

«О добре» - Иван Курочкин, лэривэйн "Приезжай в Париж. Срочно." — приходит уведомление о сообщении от де Ре. Пьер недоуменно хмурится, открывая чат: нет, он ездил во Францию время от времени, по работе и иногда даже просто так, но ещё никогда его не просили об этом вне официальных писем. "Зачем? Что-то случилось?" Ответное сообщение приходит немедленно : "Я позвоню?" —Так что случилось? — де Ре выглядит не просто уставшим: загнанным. —У Карла... Как это называется? Кризис взросления? Поздно, но ты же сам знаешь, как он рос, и вот... Я не знаю, он разом осознал слишком много, что ли, и не успокаивается совершенно. Я не шучу. Мы с Дюнуа не справляемся. Приезжай, пожалуйста, мы уже не знаем, что делать. Мне кажется, ещё немного и всему двору конец, — Жиль, конечно, склонен драматизировать, но исключительно нарочно и не в таких ситуациях. А ещё обладает феноменальной интуицией и если ему кажется, что двору конец, то может так и статься. Не то, чтобы Пьер принадлежал к нему по прежнему, но де Ре было по-человечески жалко. Да и самому Карлу загадочный кризис будет скорее не помехой, а мотивацией рано или поздно добраться до самого Пьера. Или, что ещё хуже, это может сделать Изабо… Пьер тяжело вздохнул. —Ладно, посмотрю, какие там есть адекватные рейсы, — и сбросил звонок, не дожидаясь многословных благодарностей, — Любовь моя, кажется, мы едем в Париж. Де Ре, встречающий их с Джоном в аэропорту выглядит крайне помятым и озадаченным. Весьма похож на мемного котенка на его же футболке, смотрящего на мир в экзистенциальном кризисе. —Так. И что случилось, можешь мне нормально объяснить? — требует Пьер, как только они садятся в машину. —Ну. Короче, — Жиль тяжело выдыхает и, кажется, подавляет желание просто сползти вниз по рулю. — Помнишь, мы как-то раз рассказали куколке, что многие великие люди вели дневники и он так вдохновился, что решил тоже начать? —Смутно. —Ну так вот. А он их, оказывается, стабильно до сих пор ведёт. Ты же знаешь, насколько он любит поговорить, а у нас возможности всё же ограничены. И решил залезть в старые на пару с архивными документами. То ли к годовщине победы, то ли ему просто интересно стало, я уже сам не знаю. Его дня два было не слышно и не видно из архивов, я думал, может, увлекся, зачитался. А он вылез оттуда с кучей военных документов прямо посеревший какой-то, подловил нас с Дюнуа и спросил, как мы могли позволить ему всё это совершить. Мы даже не сразу поняли, что случилось, но ей Богу, я не думал, что куколка может смотреть так… Ай, не знаю, как описать, сам увидишь! — Жиль раздраженно сигналит нарушающему все правила мопеду и сворачивает город, — В общем, он соотнес документы со своими дневниками и теперь считает себя чуть ли не военным преступником, а нас спрашивает, как мы могли позволить такую жестокость, — Пьер на заднем сидении молча вздергивает бровь, Джон понимающе усмехается: в армии так нет-нет, да кого-нибудь накрывало, особенно поближе к каким праздникам, но то были обычные солдаты, призванные и ушедшие на войну сами. Теперь же экзистенциальная истерика у юного короля Франции. — Да, у тоже меня такое ощущение, что он забыл, что в его воспитании участвовали маршал, капитан армии и епископ, а не маг, рыцарь и мудрый клирик… — проворчал де Ре, поджимая губы. —А наша, прости, деятельность во время войны его совсем не смущает? —Что ты! Хотя бы здесь куколка остался верен себе и абсолютно поглощен своими переживаниями. —И долго это уже? —Да почти неделю. Засыпает нас вопросами и плачет. Мы отчаялись на третий день, я тебе тогда и позвонил. Тяжело вздохнули дружно, на три голоса. —И что ты предлагаешь? —Поговори с ним? Ты же вёл переговоры, может, он тебя поймет, — в голосе де Ре отчетливо сквозит отчаяние, — Я не знаю, все вместе с ним поговорим, как угодно, может, англичанин твой что посоветует, лишь бы его отпустило, ей Богу! — Жиль в сердцах бьет по гудку, пугая подрезавшего их курьера. —Сам-то не психуй, — усмехается Тэлбот. —Да попробуй тут не психовать… У вас принц нормальный. —И я даже его не воспитывал! — Джон уже откровенно ухмыляется. Полтора представителя французского двора смотрят со смертельной усталостью. Поначалу кажется, что приезд Пьера отвлек Карла настолько, что он даже успокоился и забыл о своих переживаниях. К сожалению, кажется. К сожалению, повзрослев Карл перестал забывать драмы так же быстро, как и начинал. У де Ре и Дюнуа смертельно уставшие и несчастные лица людей, искренне приложивших все усилия, чтобы облегчить чужие страдания и не сумевших этого сделать. Дюнуа умел быть смертельно логичным несмотря на всю честь, честность и склонность к романтизму, де Ре – красноречивым, изворотливым и убедительным. Не помогало. —Это… Это же кошмарно! Как вы могли мне позволить так поступить? — Карл задыхается в истерике, даже не пытаясь утирать слезы. По столу бугристым слоем папки и отдельные документы вперемешку с раскрытыми добротными блокнотами в твердых обложках, даты – последние годы Столетней войны. Документы аккуратные, выверенные, со знакомыми подписями королевских особ и де Ре. Буквы в блокнотах начинаются аккуратно, но уже к середине страницы скачут, а кое-где плывут и волнятся от капель - вероятно, старых и новых слёз. —Я даже не выбирал это! —Никто из нас не выбирал, кроме высокопреосвященства, — вдруг негромко, сухо говорит Дюнуа. Карл его, кажется, впервые слышит, глядя мокрыми, распахнутыми глазами и Дюнуа продолжает, — Мы ведь тоже все из знатных семей, ваше величество. Военных семей. У нас было немногим больше выбора карьеры. Мы тоже были многому не рады. —Хотя будь мои родители живы, я бы занимался наукой, — горько усмехается Жиль. Пьер знает: он не жалеет о карьере маршала, де Ре был интеллектуалом, а не героем милосердия, внимательным и расчётливым. Но сделал военную карьеру, став самым молодым в своей должности, исключительно благодаря мозгам, которым могло бы быть и куда более мирное применение. Пьер благоразумно молчит. Будучи и правда единственным, у кого был выбор хотя бы на старте. И он выбрал отдать Жанну Англии, за что теперь винит себя Карл. Куколка, пытавшийся принимать взрослые решения, будучи, в сущности, ещё ребенком и имея лишь иллюзию власти. — Но можно было хотя бы попытаться! – снова захлебывается Карл ещё горше. Пьер молчаливо переглядывается с де Ре. Тот лишь пожимает плечом, будто экономя последние силы: всё это было услышано уже не по одному разу, — Это же жестокость! — Простите, ваше величество, но бескровного правления не бывает, — вздыхает Пьер, — Даже в лучшие годы. Вы же изучали историю по архивам. — И зачем вы мне только читали все эти сказки, я не понимаю, если всё в итоге… Так, — Карл сутулится ещё больше, смотрясь со стороны совсем крошечным, будто ему снова лет десять, и снова всхлипывает. — Расскажите о добре своей матери, — грустно кривит угол губ Пьер. Он больше не при дворе, он может позволить себе эти слова. Будь Изабо чуть больше заинтересована в чём-то, кроме власти, интриг и страстей, может быть, у Карла был бы шанс вырасти нормальным ребенком, — Простите, но при власти каждый – кардинал серой морали. Чаще мы выбираем между большими жертвами в перспективе и меньшими сейчас, чем между жертвами и их отсутствием, победившие и проигравшие теряют одинаково. Око за око. При всем человеколюбии мы не можем сказать нет и уйти, обратного пути нет. Каждый из нас сделал что-то недоброе, косвенно или напрямую, но зло, увы, сказка, как и добро. Недостижимый идеал, если хотите. Вы облечены наибольшей властью и у вас есть возможность пользоваться ею на благо хотя бы сейчас, — “хотя бы сейчас, потому что будем честны, ваше величество, сколько решений в этой войне приняли действительно вы” — потому что мы не знаем, что ждёт нас и страну в будущем. Любовь и насилие – королевская печать. Сургуч застыл на документах кровавыми потёками. —Я объявляю пересмотр дела Жанны д’Арк! Пьер знает, что продажей Жанны купил себе волчий билет. Они обо всём уже договорились. Путь во Францию ему не заказан – милосердие самой нетитулованной из всех участников этой войны и причины краха его церковной карьеры, от чего порою даже тошно. Но из лона церкви его вышвырнут, сняв все регалии, оставив лишь право считаться католиком. И послом Франции, но де Ре сможет это вывернуть как неприятную санкцию, а не почетную должность, Пьер знает. И, внезапн о для себя, даже почти не печалится.