никто, кроме тебя

            Юля уверяет себя, что так быть не должно. Кто бы что ни говорил, мол, вот она, настоящая любовь, без этого никак. Это ведь, на самом деле, так эгоистично, несерьёзно, не к месту.       Они же взрослые люди, сразу было ясно, что почти детскому чувству собственничества тут делать нечего.       Уверяет, но поделать-то с собой ничего не может. Сердцу не прикажешь — так тоже много кто говорит, и тут спорить уже сложнее, потому что правда.       Ну, в конце концов, это же Серёжа. Серёжа, в котором просто невозможно было сомневаться, и дело тут вовсе не в том, что он в принципе не любит сборища, поддерживает беседу нехотя, если она не касается искусства или программирования, конечно — два пространства, где Разумовский действительно чувствует себя, как в воде.       А дело во всех тёплых словах, касаниях, признаниях, которые просто не позволяли усомниться в чём-либо, а лишь понимать, что никто и ничего не сможет помешать.       Поэтому, Юля себя натурально ненавидела, стоило неприятному чувству только-только зародиться где-то в груди, при виде очередной девушки, откровенно плохо скрывающей свои истинные намерения за лёгким разговором.       Один её взгляд на Разумовского — голодный почти — выдаёт даму с головой.       Сам Сергей смотрел на неё и остальных таких же с откровенной скукой, так, что любой нормальный человек наверняка бы оскорбился и ушёл.       Но кому-то, видимо, нравилось унижаться.       Рано или поздно их всё-таки оставляли вдвоём, когда даже такая вот дама понимала, что ей тут не особо рады.       Юля поднимает взгляд на Разумовского и вскидывает бровь, видя улыбку на его лице, которая смотрелась даже непривычно после пятнадцати минут услужливых кивков и поджатых губ.       -Что?       -Точно рано или поздно прожжёшь в ком-то из них дыру, — Серёжа беззлобно посмеивается. Действительно — может, это только ему так видно, ведь он-то Пчёлкину знает, либо глаза девушку и правда выдавали.       То есть, слишком заметно. На душе неприятно заскребло.       -Лишним не будет, — Юля хмыкает, а Серёжа, кажется, наоборот становится серьёзным.       Подходит ближе, берёт за руку и смотрит, прямо в глаза, для него самого несвойственно, этим и подкупает, оторваться не получается.       -Это всё неважно, — поглаживает большим пальцем тыльную сторону её ладно, медленно и нежно, -Они все неважны, что бы ты ни надумала. А ты надумала, — добавляет Серёжа, видя, что Юля уже хотела было возразить, что ни о чём она не думала и показать, что её вовсе не задевает то, как всё, оказывается, было заметно.       Пчёлкина выдыхает и сдаётся — смысла отпираться уже нет.       -Вообще, в тебе-то я не сомневаюсь, — она обхватывает ладонь Разумовского в ответ, переплетает их пальцы,       -Просто…       -Я знаю, — Серёжа её прерывает и вновь улыбается. Слова им, на самом деле, не нужны — всё понятно даже по взглядам. Понятно, что не нужно переживать, что всё хорошо.       Парень подаётся вперёд и трепетно целует Юлю в лоб, думая, что она обязательно скоро поймёт, что самая лучшая, что все эти картины и скульптуры на её фоне становятся блеклыми, и что Сергею никто другой не нужен.       Как и самой Юле. Им не грозит ничего, будь то глупое, невольное чувство ревности или что-то более серьёзное, ведь они уверены, что вместе преодолеют всё.