Часть 2: Обмен проклятиями

Он не оборачивается сразу. Но она видит: его пальцы разжимаются на краю стола медленно, с усилием. Потом он поворачивается. Лицо не выражает ни удовольствия, ни насмешки. Только что-то глубокое, почти болезненное. — Не говорите такого, — хрипит он. — Вы не знаете, что говорите. Вы напуганы грозой. Одиноки в этом доме. А я… — он делает паузу, будто подбирает слова, которые не ранят, но и не лгут, — я первый мужчина, который не прочёл вам нотацию о приличиях. Он делает шаг к ней. — Это не я вам «понравился», мисс Бриджертон, — произносит он её имя медленно, почти нежно, — это иллюзия свободы. Вы украли её у меня, сидя в моём кресле и говоря то, что никто другой не осмелится сказать. Это бунт. Не более того. Но Элоиза смотрит на него и видит: он лжёт. Или пытается убедить себя. Она хмурится. — Нет, — говорит она вдруг, и в голосе — почти раздражение: он обвинил её во лжи там, где она, по её мнению, наконец-то сказала правду. — Сначала вы мне понравились внешне. Она поднимает руку. Медленно проводит ею по воздуху от пола к потолку, будто измеряет его рост, будто хочет запомнить контур тела. — Потому что вы такой… совершенно… Слова застревают. Не из-за стеснения — она ведь не боится говорить. А потому что нет подходящих слов. Она закрывает глаза ладонью. Но тут же смотрит сквозь пальцы. — Должна признаться… ваш облик показался мне примечательным. Что-то в лице… в осанке… в том, как вы стоите… Голос звучит задумчиво, почти научно. Она убирает руку. Наклоняется вперёд осторожно. — Я бы не стала говорить, что сочла вас красивым. Голова моя знает: это было бы слишком смело. Слишком… светско. Но моё тело… Тело — да. Мгновенно. Как вспышка. «О, — сказало оно, — так вот он какой — муж леди Крейн». И он — здесь. Передо мной. Снова вырывается смех — нервный, почти виноватый. Но она не отводит взгляда. — Ваше лицо… — бормочет она и слегка встряхивает головой, пытается стряхнуть наваждение, что охватило её против воли. — Неважно. Я не склонна к восхищению формами. Просто… к наблюдению. Она замолкает на миг. Потом — тише, но твёрже: — Но потом вы начали говорить… Её глаза сужаются. — Что-то… что тронуло меня. Глубоко. Слишком глубоко. Он смотрит. Долго. Так, что у неё перехватывает дыхание. Потом он подносит руку к лицу, а будто по наитию пытается стереть с кожи то, что она только что увидела: уязвимость, почти обнажённую. — Перестаньте, — выдыхает он. — Вы не понимаете, что творите. Но она понимает. Она видит, как что-то в нём ломается. Маска сползает достаточно, чтобы разглядеть то, что скрывалось за молчанием — голод. Одинокий. Живой. Такой же, как у неё. И она понимает: его безумие — не меньше её собственного. Именно поэтому они здесь. Именно поэтому он не выгнал её. Именно поэтому она не ушла. — То, что вас «тронуло»… — начинает он, — это просто то, что я не играю в те игры, к которым вы привыкли. Я — противоположность вашего мира. А запретный плод… Он не договаривает. Стыдливо отводит взгляд. Элоиза сидит в его кресле, окутанная полумраком, под глухой гул утихающей грозы, и думает: вот он — миг, после которого всё изменится. И она не хочет, чтобы он прошёл мимо. — Запретный плод? — повторяет она, и в её голосе — почти раздражение. — Нет. Вы не плод. Вы — дерево. То самое, на котором он растёт. И да, эта часть — запретная. Но остальные… в них нет ничего запретного. Она наклоняет голову набок, как делает, когда думает вслух — привычка, за которую мать бросает на неё взгляд поверх веера, будто поймала за чем-то неприличным. — Вы не играете по правилам… но вы всё же притворяетесь, что играете. Очень неумело. Уголки её губ дёргаются. — Думаю, это тронуло меня сильнее всего. Она замолкает на миг. Собирает дыхание, чтобы переступить черту вслух. — Вы — не противоположность моего мира. Вы — моя противоположность. Я так думаю. Его лицо не меняется, но Элоиза чувствует: он перестал дышать. Или ей только кажется? Она не уверена. Но он не прячется. Он слушает. — Думаю, вы одиноки, как и я, — продолжает она тише, боится спугнуть момент. — Только я прячу своё одиночество за словами. А вы… Она делает жест рукой. Охватывает кабинет: полки с книгами, гербарии, стол, огонь в камине, тьму за окном. — Вы прячете его здесь. Она замолкает. Слова иссякают — редкость для неё. Но она не отводит взгляда. — Но одиночество не определяет нас, — говорит она уже твёрже. — Оно не причина, а лишь случайность — то, что свело нас сейчас. В следующий раз нас соединит что-то иное. Знание. Понимание. Что-то настоящее. Да? Он молчит так долго, что она уже готова отступить, уверенная, что он снова ушёл за ту невидимую черту, что отделяет его от мира. Но затем он опускается в кресло напротив. — Вы… — Его голос срывается. Пальцы сжимаются на коленях — грубые, с обломанными ногтями. Он смотрит в камин. — Вы говорите так, будто «следующий раз» неизбежен. Будто эта буря… не закончится с рассветом. Элоиза замирает. Он боится надежды. Она видит это по тому, как его челюсть сжимается в беззвучном протесте, как взгляд ускользает в сторону. Потом он поворачивается к ней. И впервые — нет пространства между ними. Только что-то хрупкое, почти детское: страх, что его увидят, и тихая, почти немая надежда — что его всё же увидят. — Понимание, — повторяет он. — Это опасная вещь, мисс Бриджертон. Оно требует взаимности. А я… Он запинается. — Я разучился быть понятым. Даже самим собой. Он лжёт. Или пытается убедить себя. Но Элоиза знает: он уже понят. Ею. — Я вас пойму, — говорит она просто. — А вы… понимаете меня? Не то, что я говорю. А меня? Он смотрит на неё долго. Так долго, что тишина между ними становится плотной. Потом начинает говорить. — Понимаю ли я вас? — шепчет он. И в этот момент Элоиза замечает: его пальцы больше не сжаты. Они лежат на коленях — открытые. Уязвимые. — Я понимаю, — говорит он медленно, — что вы ненавидите роли, навязанные вам светом. Что задыхаетесь в кружевах и условностях. Что ваш ум требует пищи, которой нет в бальных залах — ни в книгах, ни в разговорах, ни в смехе. Его голос становится тише, почти личным. — Я понимаю, что ваш страх перед грозой — это не трусость. Это ярость. Ярость от невозможности изменить хоть что-то. Как ярость от скуки. Он делает паузу. Взгляд скользит по её лицу медленно, внимательно. Элоиза чувствует это как прикосновение. Он качает головой. — Я понимаю, что ваша болтовня — это щит. Такой же прочный, как эти стены для меня. И такой же… одинокий. Элоиза не моргает. Горло сжимается. — Да, — говорит он наконец. — Я понимаю вас. Голос падает до шёпота. — И это ужасает меня больше, чем любая буря за окном. Он замолкает. Огонь в камине почти потух. Остались только тлеющие угли, отбрасывающие дрожащий свет на его лицо. В комнате — полумрак. Густая тишина. И только дыхание, слишком чёткое в этой тишине, напоминает, что они живы. Что это происходит. Элоиза не отвечает. Впервые за всю жизнь не хочет говорить. Хочет — слышать. Быть услышанной. Остаться здесь, в этом мгновении, где слова уже не нужны, а всё сказано. За окном дождь, наконец, стихает. Капли больше не барабанят по стеклу, а скользят вниз. И тогда она улыбается. С той ясной, почти детской уверенностью, с которой она всегда знает: она права. — Сэр Филипп Крейн, — говорит она нарочито мечтательно, закатывая глаза к потолку, вздыхает театрально, — вы… покорили меня! Рука на сердце. Другая — в воздухе. Драматично. Нелепо. Совершенно искренне. Она смеётся звонко, радостно, без стыда. Но внутри — не игра. Она верит. Всем своим существом. В этот хаос. В эту ночь. В него. Филипп не смеётся. Не улыбается. Его лицо — напряжённое, почти искажённое. — Не говорите так, — выдыхает он хрипло. — Не произносите эти слова так легко. Вы не понимаете… Он вскакивает из кресла резко, неуклюже. Останавливается посреди комнаты, между столом и креслом. Взгляд цепляется за её руки — всё ещё жестикулирующие. За глаза — сияющие, дерзкие, свободные от страха. — «Покорить»… — произносит он. — Это значит победить. Значит — сломить. Я не хочу… Он запинается. Проводит ладонью по лицу — жест усталости. Почти отчаяния. — Я не хочу вас покорять, Элоиза, — говорит он тихо. И впервые называет её по имени. Это звучит как признание. Глубже любого «вы мне нравитесь». — Я хочу… понимать. И быть понятым. Даже если это убьёт нас обоих. Это — предупреждение. И в нём — больше честности, чем во всех светских визитах, которые она когда-либо переживала. Элоиза встаёт. Медленно. Осторожно. Подходит к нему. Останавливается в паре шагов — настолько близко, что слышит его дыхание — неровное, сдержанное. — Ну думаю… мы пришли к пониманию, — говорит она тише. Смотрит на него — на суровые скулы, на тени под глазами, на руки, сжатые в кулаки. — Вы мне понравились. Я это неприлично сказала вслух. Что, если честно, не входило в мои намерения… Голова её наклоняется набок. — А я вам? Он не отвечает сразу. В комнате тишина, наполненная: тлеющими углями в камине, редкими каплями за окном, стекающими по стеклу. Гроза, исчерпав свою ярость, не принесла покоя. Его глаза прикованы к ней. — Неприлично? — наконец произносит он. — Это была единственная приличная вещь, случившаяся в этих стенах за долгие годы. Он не отступает. — Вы спрашиваете, понравились ли вы мне… Он поднимает руку медленно. Пальцы замирают в дюйме от её запястья. Элоиза чувствует тепло, исходящее от его ладони, даже на расстоянии. — Вы — ураган. Ворвались сюда, опрокинули всё на своём пути… и теперь стоите передо мной, требуя отчёта, когда я ещё не понял, где я стою. И тогда он смотрит ей прямо в глаза. И в этом взгляде — всё, что она надеялась увидеть: страх, признание, обречённость… и решимость. — Да, — говорит он. Одно слово. Тяжёлое. Честное. — Вы мне понравились. С той самой минуты, как распахнули дверь и заявили, что не боитесь грома, солгав так очевидно, что это было громче любой правды. Его пальцы опускаются не на её руку, а на спинку кресла рядом. Сжимают дерево так, что костяшки белеют. — И это, — добавляет он тихо, — самая безрассудная и единственно верная вещь, что происходила со мной за долгое, долгое время. Элоиза улыбается. Тут же лицо заливает жаром. Она краснеет как девчонка, как глупышка, как та, что верит в сказки, где мужчины говорят правду, а женщины имеют право на ответ. Но взгляд не отводит. Не может. Не хочет. Её глаза скользят к его руке на спинке кресла. Сильная, грубая, с проступающими венами. И она делает то, о чём не думает. Просто делает. Кончиками пальцев касается его костяшек осторожно. Проводит по ним, гладит. Потом кладёт ладонь сверху. Медленно ведёт рукой вверх по запястью, по предплечью, чувствуя под кожей напряжённые мышцы, пульс, тепло. — Боже, — шепчет она, не отрывая взгляда. — Вы сильный. Чтобы встретить его глаза, ей приходится чуть приподнять подбородок. Как будто и физически, и морально она теперь стоит перед кем-то выше себя. Она задумывается. Голос становится тише, почти мечтательным, но не игривым. — И высокий… Вы, наверное, могли бы поднять меня без усилий. Даже покружить. Она не просит. Не намекает. Она просто представляет. И в этом — вся её наглость. Вся её уязвимость. Весь её дар: говорить невозможное и делать это так, будто имеет на это право. Он не отдергивает руку. Не отводит глаз. Только дышит глубоко, неровно. И смотрит на неё. — Элоиза… — её имя срывается с его губ хрипло, в глазах — что-то тёмное. Медленно он поворачивает ладонь. Его пальцы ложатся под её запястье — лёгкое прикосновение, но достаточное, чтобы почувствовать пульс друг друга. — Это… было бы безрассудством, — говорит он. Но голос дрожит. Глаза горят. И Элоиза понимает: он уже видит это. Видит, как поднимает её. Как держит. Как не отпускает. Она улыбается игриво, вызывающе, но с дрожью в губах, выдающей, что это не шутка, а исповедь, замаскированная под дерзость. Делает ещё один шаг. Теперь между ними — почти ничего. Только воздух, наполненный пульсом, теплом, немым согласием. — Или я могла бы забраться на вас, как на дерево, — шепчет она. — Повиснуть. Прижаться. Она не отводит взгляда. Говорит не для того, чтобы соблазнить. А чтобы осуществить мысль, превратив фантазию в нечто осязаемое. — Ваши руки сомкнулись бы на мне… чтобы оттолкнуть. — Она делает паузу. Следит за его глазами, за тем, как расширяются зрачки. — Но они бы не удержались. И… коснулись бы. Задержались. Он не отвечает сразу. Только издаёт низкий звук — не стон, не рык, а что-то между: хриплое выдохнутое «о». Его грудь вздымается чаще. Пальцы под её запястьем слегка дрожат и вдруг сжимаются. Нежно. Но твёрдо. — Вы… играете с огнём, — выдыхает он. Голос — густой, хриплый, почти неузнаваемый. И тогда его вторая рука медленно поднимается. Ладонь ложится на её талию поверх тонкой ткани ночной сорочки. Элоиза замирает. — И да, — говорит он, и в голосе — почти болезненное облегчение. — Они… задержались бы. Он не оттолкнул бы её. Она знает это. Чувствует всем телом. И от этой уверенности — всё внутри сжимается. Элоиза замирает. Улыбка гаснет. На её месте — серьёзность. Та самая, что появляется, когда она говорит не для эффекта, а потому что должна сказать. — Я бы вам позволила, — говорит она тихо, почти шепотом. И кладёт свободную руку ему на грудь. Кончики пальцев касаются пуговиц рубашки. Под тканью — биение сердца. Быстрое. Неровное. — Но я бы притворялась, что сопротивляюсь. Голос ровный. Без дрожи. А внутри всё дрожит. — Я бы ерзала в ваших руках. Возможно, попыталась бы укусить. Она не знает, почему говорит это. Может, чтобы испытать его. Может, чтобы понять, до какой степени он готов видеть её такой — дерзкой, непослушной, настоящей. А может, просто потому, что впервые в жизни не хочет прятаться. Она не смотрит на него. Смотрит на свою руку — на том месте, где ткань натянута над его грудью. Ждёт. Решения. Что он скажет. Что сделает. Что позволит себе. Он не отстраняется. Его пальцы на её талии сжимаются. Грудь под её ладонью вздымается глубоко, прерывисто. Он не дышит. Он сдерживается. — Боже правый… — выдыхает он. Голос — хриплый, почти болезненный. — Вы знаете, что говорите? Вы предлагаете мне… стать вашим тираном. И вашим сообщником одновременно. Он не отводит её руку. Наоборот — медленно, осторожно, будто проверяя, позволит ли она, ведёт её ладонь вниз. По груди. К поясу. И останавливается, не переходя черту, а задерживаясь на ней. Прижимает её руку к животу, к твёрдым мышцам, которые вздрагивают под тканью. — Эта игра… — его голос срывается, становится ниже, почти шёпотом, — в ней нет победителей. Только палач и жертва… которые меняются местами с каждым вздохом. Он наклоняется ближе. Лоб почти касается её лба. Их дыхание смешивается — тёплое, влажное, живое. — Вы уверены, что хотите в неё вступить? Он даёт ей выбор. Шанс отступить. Шанс остаться. И в этом — вся его честь. Вся его уязвимость. Он не берёт. Он спрашивает. Элоиза опускает взгляд на их сплетённые пальцы, на место, где её рука лежит на его животе. И видит. Под тканью брюк — выпуклость. Чёткая. Напряжённая. — О… — вырывается у неё. Рот приоткрывается от внезапного, почти болезненного осознания: он хочет её. Она не отводит взгляд. Не краснеет. Не сейчас. Слишком поздно для стыда. Слишком поздно для игры в невинность. — Вы… у вас… и эта часть… — Она замолкает, подбирает слово, ничего подходящего не находится. — Очень большая, — наконец бормочет она. Взгляд медленно поднимается к его лицу. Он не отводит глаз. Дышит тяжело. Губы сжаты. — Я думаю… я бы коснулась, — говорит она. Голос дрожит. — Вы бы хотели? Она опускает руку. Проводит пальцами в воздухе осторожно. Он не отвечает. Его пальцы на её талии сжимаются так сильно, что давление отдаётся в костях. А в глазах — мольба. И страх. — Элоиза… — Её имя срывается хрипло. Он хватает её руку. Фиксирует её в воздухе между ними. Пальцы сплетаются. Делает паузу. Глубоко вдыхает. — Это… — голос срывается до шёпота, — не игра в укусы. Это — точка невозврата. Если вы коснётесь… я не смогу остановиться. Я не буду отвечать за последствия. Он смотрит на неё пристально, почти отчаянно. И она понимает: он просит её сказать «нет». Не потому что не хочет. А потому что боится. За неё. За них. За то, что случится. Но в ней нет страха. Только жажда — знать. Чувствовать. Быть. Не леди, не сестрой, не проблемой. А женщиной, которая выбирает. Вместо ответа она делает шаг вперёд. Прижимается животом к его напряжённости, грудью к его груди. Чувствует, как он вздрагивает всем телом. Как его руки впиваются в её талию. Поднимает голову. Смотрит прямо в глаза. — Мне забраться на вас… — тихо, почти торжественно, — или вы мне поможете? Она не шутит. Не флиртует. Она предлагает не тело, а доверие. Он не отвечает сразу. Но его руки двигаются первыми. Одна скользит вниз под её ягодицы. Ладонь обхватывает легко, уверенно. Вторая — впивается в спину, прижимая её к себе так, что она чувствует каждую мышцу, каждый удар его сердца, передающийся через грудь. Она не успевает испугаться. Он поднимает её одним движением: мощным, плавным, почти невесомым. Её ноги сами обвиваются вокруг него. Она оказывается на уровне его глаз. Его дыхание горячее. Взгляд — тёмный, почти дикий. Он несёт её к столу: к гербариям, к сушёным цветам, к миру, где всё собрано, спрессовано, сохранено. — Я помогу, — хрипит он. Элоиза смотрит на него удивлённо, только сейчас понимает, что он реальный, что это не фантазия. И смеётся нервно, звонко, почти с облегчением. Она сжимает его за затылок, притягивает ближе и касается его носа своим. Лёгкое, почти детское прикосновение. — Вы такой джентльмен, — говорит она, и в голосе — насмешка, но и тепло, почти благоговение. — Не оставили леди в беде. Помогли ей забраться на вас. Она шутит. Но тут же чувствует: дрожь во всём теле — от его ладоней на её бёдрах, от его дыхания на щеке, от того, как он смотрит на неё. Он опускает её на край стола. Под ней хрустят стебли — сухие, хрупкие. Но ей всё равно. Он остаётся между её коленями. Не прижимается. Не торопится. Просто стоит, как будто даёт ей время передумать. Шанс сказать «нет». Пока ещё можно. — Джентльмен, — повторяет он хрипло, и в этом слове — самообвинение. — Джентльмен не доводит леди до состояния, когда ей приходится «забираться» на него. Это не помощь, Элоиза. Это… потворство. Соучастие. Одной рукой он касается её щеки. Большой палец — грубый, шершавый — медленно проводит по скуле. Элоиза замирает. В этом жесте — изумление. Будто он только сейчас поверил: она настоящая. Что она здесь. Что это — не сон. — И я, кажется, — говорит он, глядя ей в глаза, — тоже проклят. Но не грозами и скукой. А тобой. Элоиза чувствует, как внутри всё сжимается от страха, от счастья, от чего-то большего, что она не может назвать. Не хочет называть. — Я разделю ваше проклятие, — говорит она тихо. — Хотя, признаться, не имею ни малейшего понятия, как действуют такие вещи… Она улыбается робко, почти застенчиво. Но в глазах — вызов. — Я многого не знаю. Например… того, что происходит между нами. Я видела гравюры в старых книгах. Те самые. С переплетёнными телами, с лицами, искажёнными чем-то большим, чем просто боль. Смущалась. Прятала книги обратно. Но… понимания не было. Не было механики. Ни толком описанной, ни показанной. Только намёки. Тени. Её пальцы скользят по его груди к пуговицам рубашки. — Так что моё проклятие — это незнание. И, возможно, желание узнать. Она смотрит ему прямо в глаза. Губы чуть приоткрыты. Щёки горят. Но взгляд не отводит. — Но, думаю… вы сможете снять с меня это проклятие, да? Она предлагает. Доверие. Тело. Себя.