***

Он оцепенел, впрочем, в душе тоже ничего не шевельнулось. В этом не было ее вины, и это было несправедливо, в первую очередь, по отношению именно к ней. Он осознавал это, даже продолжая трахать ее, вдавливая в матрас. Она кончает под ним и стонет его имя, а ему все равно. Нет никакого отклика. Все слишком неправильно. Даже сокращение стенок ее теплого влагалища не настолько соблазнительны, чтобы обещать ей второе свидание. — Сириус, — ее голос слишком высокий. Капризный. Резкий. Он хватает ее за волосы, вжимая лицом в матрас, лишь бы она замолчала. С ее едва заметно вьющимися каштановыми волосами, с ее заткнутым ртом, он почти может обмануться, что это она. Если только не всматриваться слишком пристально. Тогда сразу становится ясным, что оттенок волос ближе к рыжеватому, а не карамельному. Что они ровные, однотонные, что в них нет более светлых прядей, которые освежают ее лицо. У нее на спине родимое пятно там, где должны быть созвездия из веснушек. А еще у этой татуировка на лопатке, которую он старательно закрывает ладонью. Прячет ее, мечтая о другой. Проклятие. Он едва не палится. Еще бы мгновение и он выдохнул бы ее имя, кончая, и как же хорошо, что все закончилось. Он тяжело дышит. Морщится, вытаскивая член из женщины, имени которой не помнит, не из сентиментального порыва, а из-за чувства вины. Он знает, что ему давно пора прекратить заниматься подобным. Знает, что не сможет заменить ее вереницей незнакомок. Черт. Он не должен даже думать о подобном. Не должен думать о ней. Ее никем не заменить. Она не его. Он садится на край матраса, опустив голову. Делает глубокий вдох-выдох, и ищет свою одежду. — Ты можешь остаться, — кончики пальцев скользят по его спине. И он старается подавить дрожь омерзения. Через плечо смотрит на нее, пытаясь придумать ответ, который не будет выглядеть излишне грубым. Вообще, она красотка. И он не сомневается, что и милая ко всему прочему. Просто ему все равно. — Вообще-то, не могу, — он натягивает носки и джинсы, небрежно накидывает рубашку через голову и всовывает ноги в ботинки, не завязывая шнурки. — Ладно. Позвонишь? Позвонишь? Маггла. Он замирает, забыв, что сегодня вечером вообще-то шатался по маггловскому Лондону, напившись в баре. — Ты, ну, то есть… ты принимаешь, эм… — Да, я на противозачаточных, — смеется она. Улыбается. Кокетничает. — Хорошо. Прости, что… вот так, — ему следовало бы пообещать позвонить ей, но у него нет сил даже на вранье. — Не переживай. Еще увидимся, Сириус, — она смеется, словно его имя кажется ей слишком чудаковатым. Возможно, для нее, думает он, так оно и есть. Он по привычке подмигивает и, уходя, закрывает за собой дверь ее спальни. С трудом спускается вниз по лестнице и, спотыкаясь, выходит на улицу. Направляется к ближайшему безлюдному переулку, нерешительно осматривается и, убедившись, что рядом нет посторонних, исчезает с громким хлопком. Его выбрасывает на ступеньках площади Гриммо, и он с грохотом врезается в дверь. Дверь открывается спустя мгновение, и Сириус заваливается вперед, слишком медлительный, чтобы суметь удержать равновесие. С трудом поднимает взгляд и видит, как на него с разочарованием смотрят пылающие глаза. — Котенок, — произносит он, хотя это именно из его уст ее прозвище больше похоже на мурчание. — Кобель гулящий, — резко отрезает она. Он ухмыляется. Ему нравится, когда она злится. Гермиона протягивает руку, и он хватается за нее, наслаждаясь прикосновением ее шелковистой кожи. Сириус представляет себе, каково это — чувствовать ее прикосновение на своем члене, скользящем между ее влажными, горячими стенками. Стон срывается с его губ; и она принимает его за боль. — Сможешь встать? — Гермиона тянет его за руку, и он встает, приваливаясь к ней, пока ей не приходится едва ли не взвалить его на себя. Она сердито выдыхает: — Да от тебя же несет, как от винокурни. Он лишь упивается ее ароматом. — Зато ты, котеночек, пахнешь розами, — невнятно произносит он. — Мой шампунь с ароматом лаванды, — в ее голосе явно слышна скука. А, возможно, даже раздражение. — Ну, цветы же. Почти тоже самое. Она помогает ему дойти до дивана, и Сириус падает, увлекая ее за собой. Даже пьяный, он быстр: ловко хватает ее за талию, притягивая к себе и не давая сбежать. Ведь она вечно сбегает. — Сириус, — укоризненно произносит она. От одного ее тона у него встает член. — Просто полежи так, — он трется щекой о ее плечо, прижимаясь к ней носом. — Ты пьян, Сириус. — Я усну, если ты останешься со мной, — он играет с краем ее футболки. Ничего не может с собой поделать. — Держи руки при себе. Он обижается. — Я буду вести себя хорошо. Гермиона фыркает. На его губах тут же появляется улыбка — ему нравится смешить ее. — Да ты даже не знаешь значения слов «вести себя хорошо». — Конечно, знаю. Это полная противоположность тому, как я веду себя обычно. На этот раз она смеется искренне. И он притягивает ее ближе к себе. Ее задница касается его бедра, а ноги обвивают одну из его ног. Сириусу хочется качнуть ее взад-вперед, найти ее сладкое местечко, посмотреть, сможет ли он заставить ее кончить от прикосновения одного только его бедра. — Ну давай, Котенок? — шепчет он в ухо, и не удерживается от того, чтобы не высунуть язык и не лизнуть кончик ее уха, пробуя на вкус, прежде чем она успевает отстраниться. — Мы не поместимся вдвоем на этом диване, Сириус. Он тут же оживляется. — Зато прекрасно поместимся в моей кровати. Ему не удается сфокусировать взгляд, чтобы хорошо рассмотреть ее лицо, ее реакцию на его слова. — Я не смогу отвести тебя наверх. — Я и сам справлюсь, — он быстро встает, забыв, что Гермиона сидит у него на коленях. Раздается оглушительный стук, и у него тут же начинает кружится голова, а мир расплываться перед глазами. Он чувствует, как неведомая сила тянет его назад. Моргает и снова оказывается на диване. — Спи, пока не разбудил Гарри, — она небрежно накидывает на него плед. — Спокойной ночи, Сириус. Ему еще кажется, что Гермиона улыбается, но он не может ясно ее разглядеть. Все слишком плывет. — Спокойной ночи… *** Сириус резко просыпается, когда его тело с грохотом падает на пол. — Проклятие, — стонет он, переворачиваясь на спину. Тяжело вздыхает, откидывает с лица волосы и трет глаза. Над ним замерла чья-то фигура. Издевается над ним. Растрепанные волосы спадают на плечи, слишком большая футболка, из-под которой он видит лишь то, что на ней, к его глубочайшему сожалению, надеты очень короткие и очень тесные пижамные шорты. — Доброе утро, — прищурившись, произносит она. — Помоги мне встать, Котенок, — Сириус протягивает руку, и она хватается за нее. — Словно дежавю, — закатывает Гермиона глаза. — Хотя ты, наверное, и не помнишь это, — она разворачивается на пятках и идет на кухню. — Мне сорок два, Гермиона. И я вполне способен знать меру в выпивке, — она замирает и оборачивается к нему. — То есть ты помнишь, как вчера распускал руки? Он облизывает губы, сухость во рту явно не идет ему на пользу. Он прекрасно помнит, как усадил ее к себе на колени, но что в этом было такого необычного. Ну, коснулся ее бедра… и… черт, он что, еще и поцеловал ее в ухо? Гермиона смеется. — Да я просто прикалываюсь, — она продолжает свой путь на кухню, а он стоит, ошарашенно глядя ей в след. Ее бедра покачиваются под футболкой, и его руки просто сводит от желания показать, как именно ему бы хотелось распускать руки. Он направляется за ней следом и видит, как она, вооружившись лопаткой, колдует над чем-то на плите. Гарри читает «Пророк», крепко сжимая в одной руке чашку с кофе. — Бурная ночь? — спрашивает Гарри с ухмылкой. Сириус отвешивает ему подзатыльник, когда проходит мимо, и усаживается за стол рядом с крестником. Гермиона тут же наливает полную кружку кофе и молча передает ему. Он невольно замирает, задержавшись взглядом на ее бедрах, а затем медленно скользит вниз по босым ногам. Рядом кто-то откашливается. Он поворачивает голову, встречаясь с любопытным взглядом крестника. Проклятие. — И где ты был прошлой ночью? — спрашивает Гарри, откладывая газету. Сириус чешет затылок, быстро переводя взгляд с Гарри на Гермиону и обратно. Он уже и позабыл о той ночи, что предшествовала его возращению домой к гениальной ведьме. — В баре. В маггловском Лондоне, — где-то так оно и было до часу ночи, пока он топил свои горести и свой член в какой-то безымянной женщине. Затем он снова поднимает глаза на Гермиону: — А ты вчера поздно легла? Гарри фыркает. — Что-то смешное, Гарри? — спрашивает Гермиона, сердито оборачиваясь к другу. На этот раз его крестник не съеживается от молчаливой угрозы ведьмы. Он садится прямо, пристально смотря на подругу детства. — Вообще-то, да. Забавно, что ты не можешь уснуть, пока Сириус не вернется домой. Сириус наблюдает, как румянец стремительно заливает шею и щеки Гермионы. А вот это уже интересно. — К слову, я не могу уснуть, пока не удостоверюсь, что и ты тоже в безопасности, — она снова отворачивается к плите, сосредоточившись на переворачивании чего-то очень похожего на блинчики. — Мне дважды прилетало смертельным проклятием, Гермиона, и я все еже жив. Думаю, со мной все будет хорошо. — А может ты, как кошка, и у тебя всего девять жизней. — Ну и каковы шансы, что в меня еще семь раз попадет проклятием? — Если так подумать, то, пожалуй, я и сама с этим справлюсь, — она мило улыбается ему, прежде чем положить на тарелку последние блинчики и отнести их к столу. После завтрака Гарри поднимается наверх за сумкой. Он собирается навестить Джинни в Румынии: в эти выходные у нее как раз будет игра. На игру соберется вся ее семья — совместная попытка Уизли провести выходные вместе — и Гарри планирует сделать нечто грандиозное. — Передавай привет Джинни! — произносит Гермиона, когда он направляется к камину. — И удачи. — Мне или ей? — он взъерошивает свои и без того далекие от укладки волосы. — Обоим, — улыбается Гермиона. — Она скажет «да», Гарри. Я уверена. Сириус подмигивает ему. Он видит, насколько переживает крестник, но на самом деле тому не о чем беспокоиться. У него такое чувство, словно он снова наблюдает за Джеймсом и Лили, такими же влюбленными выглядят и Гарри с Джинни. Сердце сжимается, и он тут же отгоняет эту мысль, не желая зацикливаться на боли. — Спасибо, Миона. Увидимся завтра вечером… надеюсь, — говорит он, словно спохватившись. Стоит крестнику исчезнуть в вихре зеленого пламени, как Сириус чувствует пристальный взгляд, который словно ввинчивается ему в висок. Он оборачивается и видит, что Гермиона пристально смотрит на него. Сириус взъерошивает волосы на затылке и встает: — Мне нужно в душ. Слышал, что от меня несет, как от винокурни. — Теперь это больше похоже на прокисшее пиво, но, в душ тебе определенно пора, — улыбается она в ответ. Он хмыкает и направляется наверх, в свою комнату. В комнату, которую от ее спальни отделяет одна слишком тонкая стена. Сириус сбрасывает одежду в корзину для белья: потертая футболка «Eagles» не долетает до корзины и падает на пол, на что он даже не обращает внимания. Сириус включает обжигающий душ, желая стереть с кожи все следы вчерашней ночи. Хотя, может и не все. По крайней мере, не те, которые остались на нем после возвращения домой. Он вспоминает ее руку в своей, кожу ее бедра, когда его большой палец скользнул ей под рубашку, изгиб ее задницы, когда она шла сегодня в своих крохотных шортах. От одной этой мысли его член тут же напрягается. Чертова Гермиона. Ну почему именно она? Лучшая подруга крестника. Да еще и на двадцать лет младше него. Он же чертов Сириус Блэк. Ему стоит только пальцем поманить — и любая будет у его ног, так почему же хочет он только ее?.. Гермиону, с ее язвительностью, вьющимися волосами, искрометным чувством юмора и темпераментом. Гермиону с ее тихими возгласами, которые она издает по ночам, и которые, как ей кажется, он не слышит. Теми, которыми она, черт бы ее побрал, просто издевается над ним. Всхлипы и стоны, прерывистое дыхание и придушенные крики наслаждения. Ему становится дурно, когда он хочет услышать с каждым разом все больше. Хочет узнать, как скользят ее пальцы, когда она ласкает себя. Узнать, насколько она мокрая. Узнать, что же доводит ее до предела и дарит наслаждение. Он хочет знать, насколько она там розовая, какова на вкус, и сможет ли он заставить ее потерять контроль. Блядь. Его ладонь обхватывает член, тянет вниз и начинает двигаться. Его голова откидывается назад, под льющиеся струи воды, пока он представляет ее, представляет ее упругие соски, раздвинутые бедра, то, как он хватает ее за пухлую попку и раздвигает в стороны. Сириус хочет погрузиться в ее жар, погрузиться в нее до самого основания и потеряться в ней. Он хочет знать, сможет ли его член заставить ее замолчать или же она вместо этого будет стонать, даже когда ее горло будет заполнено им. Хочет посмотреть в ее карие глаза и увидеть, как они вспыхивают, когда она будет медленно вести языком по его стволу. Он хочет схватить ее за кудри, потянуть вверх, бросить ее на кровать и трахать до тех пор, пока она, блядь, не сможет нормально ходить. Хочет заполнить ее, наполнить ее своей спермой до краев, своим семенем, своими, гребаными, соками. — Блядь-блядь-блядь, — стонет он громко, ни о чем не волнуясь, пока мощный оргазм сокрушает его до снования. И в голове проскальзывает видение: вот она носит его детей, ее грудь и живот становятся больше из-за него, как доказательство того, что именно ему она принадлежит, что именно он имеет право на нее. Сперма выплескивается на руку и дальше в канализацию, вода смывает с него все то, что должно было бы принадлежать ей. Сириус тяжело дышит, опираясь рукой на стену, чтобы не упасть. — Блядь, — бормочет он себе под нос. Он заканчивает принимать душ, смывая с кожи следы своих бесчисленных грехов. И быстро, хотя и с ноткой лености одевается. Черные джинсы, черная рубашка, черные же ботинки. Спускаясь вниз, Сириус слышит музыку. Он находит Гермиону на кухне: она вручную моет посуду, покачивая бедрами в такт мелодии восьмидесятых. Ее футболка задирается при каждом повороте, открывая вид на обтягивающие темно-синие шорты. Сириус с усилием проводит рукой по лицу, очарованный ее длинными загорелыми ногами, едва различимым изгибом задницы, что делает весь ее вид еще более соблазнительным. — Ты так и будешь стоять, или все же поможешь мне? — ведьма оглядывается через плечо, на ее лице ухмылка, словно она прекрасно осознает, что с ним творится. Но… это вряд ли. Проклятие. Сириус понимает, что сегодня и завтра он проведет наедине с ней весь день. А это значит, что и предстоящей ночью в доме их тоже будет только двое. В этих чертовых обтягивающих шортах, в футболке без бюстгальтера. Она могла бы соблазнить его даже в самый худший день его жизни, а этот точно не был худшим. Он не может оставаться здесь. Ему определенно стоит навестить Ремуса. Ага. Отличный план. — Вообще-то, я сегодня планировал навестить Ремуса. — О! — резко оборачивается она, глаза ее сияют, а на лице широкая улыбка: — Отличная идея. Я с тобой! — Ну, ладно… — Пять минут, я только быстро приму душ. Вся пропотела, — она морщит нос и быстро вытирает руки кухонным полотенцем, прежде чем пройти мимо него. Гермиона взбегает по лестнице, и Сириус жалеет, что у него не хватает выдержки, чтобы не провожать ее взглядом. Стон срывается с его губ, когда она стягивает с себя футболку, поднимаясь по лестнице, даже не обращая внимания, что он за ней наблюдает, и исчезает в комнате. Мелькает мысль, что надо бы снова подрочить, ведь впереди его ждет целый день в ее компании. Он садится на диван, вертя кольца на пальцах, и с жалостью смотрит на то место, где провел ночь. Воспоминания о том, как она сидела у него на коленях еще слишком свежи в его памяти. А она была близко, слишком близко. Но не настолько, насколько бы хотелось ему. Вода наверху выключается, и он слышит скрип половиц у себя над головой, когда она, скорее всего, полностью обнаженная ходит по спальне. Сириус запрокидывает голову на спинку дивана. Сегодняшний день будет одной сплошной пыткой. Гермиона сбегает по лестнице в желтом сарафане, именно вот это он и имел в виду. Она обувает босоножки у двери и поворачивается к нему с широкой, невинной, и ничего не понимающей улыбкой. — Готова? После короткого разговора через каминную сеть с Ремусом и Тонкс, Сириус выходит уже из камина в гостиной Люпинов и тут же чувствует, как кто-то обнимает его колени и громко кричит: — Бродяга! Сириус наклоняется и подхватывает четырехлетнего малыша. — Ты с каждым разом все больше и больше, чемпион. Сколько тебе уже? Шестнадцать? Готов уже пробовать виски? — малыш улыбается Сириусу. — Он его попробовал еще три года назад, кузен. Как по-твоему, нам удается уложить его спать? — подмигивает ему Тонкс. Ремус только качает головой, смотря на своего лучшего друга и жену. Он оборачивается в сторону камина, когда тот снова оживает: — Привет, Гермиона. Сириус тоже поворачивается к ней, продолжая обнимать Тедди. Он видит, как глаза Гермионы слегка расширяются, стоит ей заметить их. — Привет, — выдыхает она и быстро моргает. Она улыбается и подходит к Тонкс, обнимает ее, затем точно так же обнимает Ремуса, а потом оказывается возле Сириуса. И глаза ее сияют при виде Тедди. Ее рука тянется вверх, пальцы нежно гладят малыша по спине. — Привет, Тедди! Ты так вырос! — Миона! — Тедди тянется к Гермионе, его маленькие ручки сгибаются, чтобы дотянуться до нее. Не раздумывая, Гермиона выхватывает его из рук Сириуса, прижимая к себе. Она подбрасывает его, удобно устраивая на бедре и наклоняется, чтобы вдохнуть непередаваемый аромат его волос. Сириусу кажется, что возможно, его сейчас разобьет инсульт. Член дергается в джинсах, пока он, не отрываясь, смотрит на них с Тедди. — Гермиона, пойдем, пусть Тедди поиграет на улице, а эти пока наверстают упущенное, — произносит Тонкс, подозрительно смотря на Сириуса. Он откашливается и отворачивается к лучшему другу, который тоже, как это ни странно, внимательно изучает его. Блядь. Он следует за Ремусом в гостиную, разглядывая домашний уют, который с таким трудом создал для себя его лучший друг. На стенах развешаны фотографии Ремуса, на которых он счастливо улыбается, впервые выглядя на свой возраст, а не согнувшись под грузом своей тяжелой судьбы. — И давно это у тебя? — слышит он позади себя. Сириус напрягается и оборачивается к Люпину: — Не понимаю, о чем ты. Ремус пристально смотрит на него. — Не веди себя так, словно я тебя плохо знаю. — Но ничего не происходит. — Ладно, тогда я спрошу по-другому. Как давно ты хочешь, чтобы что-то произошло? Сириус тяжело вздыхает. — Не хочу, — Лунатик лишь вздергивает молчаливо бровь. — Не могу. Ей же… ей… черт возьми, ей всего двадцать два. -Доре двадцать девять. — Но она не лучшая подруга твоего крестника. Да я ей в отцы гожусь, Мерлина ради. — Но ты же ей не отец, — парирует Ремус, пытаясь помочь. — И ты что, это одобряешь? — Ты заслуживаешь счастья, Бродяга. — Я не собираюсь пользоваться… — Любой твой аргумент я уже продумал намного раньше тебя, и именно ты мне сказал перестать валять дурака и быть честным по отношению к Доре. — Это не одно и то же. — Хочешь услышать, что я на самом деле думаю, Бродяга? — Сириус кивает, настороженно замирая, но Лунатик был его лучшим другом большую часть жизни. Если кто и должен сказать ему суровую правду, то только он. — Да кому, блядь, какое дело. — Что? — Я серьезно. Кого волнует, что ты будешь с Гермионой? — Да всех, наверное, — бормочет Сириус. — Вот Гарри, например. И Уизли. А еще — ее родителей. И, конечно же, саму Гермиону. Ремус только в раздражении закатывает глаза. — Ты просто не видел, как она на тебя смотрит. — Ты рехнулся, Лунатик. Она же видит во мне… отца. Лунатик едва не давится смехом. — Кого? Тебе не кажется, что Дора сейчас где-то там ведет аналогичный разговор с Гермионой, но только о тебе? Держу пари, она точно не думает, что Гермиона видит в тебе отца. Сириус замирает на месте. Проклятие. Лучший друг встает с дивана, ободряюще сжимая его плечо. Но Сириус перехватывает его. — Я же… я же не могу просто взять и пригласить ее на свидание. А если она… мне откажет, это же все испортит. — А если нет? *** Почти час спустя Тонкс и Гермиона возвращаются в дом с уставшим Тедди, который удобно устроился на плече у Тонкс. — Сириус? Поможешь мне уложить его спать? — взгляд Тонкс прямо говорит, что с ней сейчас лучше не шутить. Он встает с дивана и идет за кузиной по коридору. Как только Тедди устраивается в постели, Тонкс практически тащит Сириуса по коридору в отдельную комнату, закрывает дверь и резко разворачивается к нему. — Даже не думай причинить ей боль. Сириус вскидывает ладони. — Тонкс, ты чего… — Не прикидывайся дурачком, Сириус. Я видела, как вы смотрите друг на друга. Я с ней поговорила, и Гермиона, наверное, убьет меня за то, что я тебе это сейчас расскажу, но она от тебя без ума, — Дора толкает его пальцам в грудь. — И она тебе вовсе не игрушка. Сириус ухмыляется: — Ну… Тонкс отвешивает ему затрещину. — Шучу! — он поднимает руки в знак капитуляции, отшатываясь от нее. — Тебе лучше бы быть поосторожнее, потому что если ты посмеешь сделать ей больно, то тебе придется иметь дело со мной. Сириус Блэк опасается не так уж много людей, но его кузина в числе этих избранных. — Я бы и сам заавадился, если бы сделал что-то, что навредило Гермионе. Тонкс резко кивает. — Рада, что мы пришли с тобой по этому вопросу к согласию, — она распахивает дверь и проходит мимо него. — Ты идешь? — Мне нужна минутка. Тонкс закрывает за собой дверь, а Сириус приваливается к дверному полотну, дыша глубоко и часто. Она от тебя без ума. Эти четыре слова постоянно крутятся у него в голове. Он начинает чувствовать странное беспокойство, лихорадочно наматывая круги по небольшой комнате. Но ведь это же не может быть правдой, верно? Может, Тонкс что-то неправильно поняла. Безусловно, Гермиона к нему привязана. В том плане, они ведь близки. Живут под одной крышей. Ну, технически, она живет с Гарри, который, как это не удивительно, живет с Сириусом. Но это ничего не значит. Тонкс просто неправильно поняла. Они… это не… Гермиона вовсе не это имела в виду. Ага. Конечно же, нет. Если бы она только знала… догадывалась о его мыслях. Знала бы, где он был прошлой ночью. Знала бы, как он пытался вытравить ее из своей памяти. Знала бы, что он перетрахал бесчисленное количество безликих и безымянных женщин. Использовал их. Пыталась представить, что вместо них под ним была она. Нет. Любые чувства, который она и могла придумать в своей голове по отношению к нему — дружеские или нет, но они были бы слишком эфемерными. Она даже не знает его настоящего. Тогда как она может сходить из-за него с ума? С той стороны двери до Сириуса доносится стук; но он так и продолжает выхаживать по комнате, зарывшись пальцами в волосы, шипя, когда волнистые пряди путаются в кольцах. Со вздохом, он направляется к двери, думая, что это Ремус пришел попотчевать его еще одним нравоучением или, быть может, это Тонкс со своими угрозами. Он резко выдыхает, давая слабину и скользя взглядом по ее телу. Веснушки, проступившие от лучей солнца, легкий румянец на щеках. Маленькое желтое платье подчеркивает загар, открывает вид на обольстительное декольте и длинные ноги. Розовый лак на ногтях… И снова вверх, пока он не встречается с ней взглядом. За последние тридцать секунд румянец на ее щеках стал еще сильнее. Еще красивее. — Сириус… — в голосе хрипотца. И от нее ему срывает крышу. Он хватает ее за руку, втаскивая в комнату. Прижимает Гермиону спиной к двери, заключая ее лицо в плен своих ладоней. — Гермиона… — он прикусывает губу, ему необходимо спросить, но он слишком боится произнести эти слова. Она всматривается в него: немного ошарашенная, немного потерянная. Облизывает губы, он чувствует ее движение физически. — Ремус и Тонкс спрашивают, планируем ли мы остаться на ужин? — взгляд ее скользит от его глаз к губам и обратно. Проклятие. — Это правда? То, что сказала Тонкс? — О чем ты говоришь? Он ставит на кон все, осторожно тянется к выбившемуся локону и легко накручивает его на палец, задевая ее щеку. — Скажи мне, что я это не придумал. У нее перехватывает горло, и Гермиона тяжело сглатывает. — Мне нужно, чтобы ты произнесла это вслух, Гермиона. Я не смогу… я не сделаю ничего, если ты не попросишь прямо. Я… — в голове мелькает, что он уже переступил черту. — Проклятие, — Сириус качает головой, отступая от нее. — Черт. Просто забудь все, что я сказал. На долю секунды Сириус даже задумывается, а не потянуться ли за палочкой и не стереть ли из ее памяти последние несколько минут. — Сириус, — шепчет она, и голос срывается. В глазах безмолвная мольба. Он чувствует, как разум окончательно оставляет его, пока он вглядывается в ее лицо сверху вниз, словно зверь в клетке, жаждущий свободы. — Поцелуй меня. Едва с ее губ слетает последнее слово, как он приникает к ней, вжимая в дверь. Его рука упирается в дверное полотно около ее головы с громким стуком — это кольца соприкасаются с деревом. Он стонет, впервые пробуя ее на вкус, и она лучше, чем Сириус мог себе даже вообразить в самых смелых фантазиях — а он предавался им гораздо чаще, чем этого хотелось бы признать. У ее губ вкус клубники, на языке легкий привкус фруктового вина. Гермиону можно описать только, как ошеломляющее сочетание греха и солнечного света. Он опьянен ею после одного легкого глотка. Сириус прижимается к ней всем телом, растворяясь, мечтая слиться с ее идеальным телом сердцем, душой и своим гребаным членом. Он облизывает ее губы, поцелуй крепнет с каждым мгновением, которое они упустили, игнорируя то, что могло быть, то, чему только еще предстоит случиться. — Сириус, — снова произносит Гермиона, выдыхая его имя прямо в губы. Он мгновенно отстраняется, страх разливается по телу, словно ядовитое зелье. — Мы не можем этого сделать здесь, — Гермиона смотрит на него из-под опущенных ресниц, не отрывая взгляда от его губ. Сириус согласно кивает: — Мы не остаемся на ужин. Ему бы хотелось взять ее за руку, но пока Сириус вовсе не уверен, хочет ли она, чтобы Ремус и Тонкс догадались о том… что бы между ними ни происходило. Гермиона не дает ему и мгновения на сомнения, хватает за ладонь и вытаскивает в коридор, а затем и в сторону камина. — Спасибо, что пригласили, — говорит она, зачерпывая летучий порох. Сириус встречается взглядом с Ремусом, который лишь ухмыляется, одобрительно кивая ему. И невольно выдыхает, когда что-то острое укалывает его в плечо. — Считай это предупреждением, — подмигивает ему Тонкс. *** Они вываливаются из камина и прежде, чем он успевает что-то сказать, Гермиона уже тянет его за собой, как куклу. Она устремляется к лестнице, цель ее очевидна, но сначала ему нужно кое-что сделать. — Гермиона, подожди, — он морщится, не может поверить, что собственными действиями может свести на нет то, что еще даже не началось. Но она не просто девушка на одну ночь. Он не собирается переспать с ней и уйти. Она девушка, которая заслуживает услышать от него правду. И все же, когда она смотрит на него, он теряется в ее глазах цвета горького шоколада, и почти отступает от задуманного. Чертыхание срывается с губ. — Я должен быть с тобой честным, — он лихорадочно проводит рукой по волосам и смотрит на нее сверху вниз. Гермиона обеспокоенно хмурится, но не перебивает. — Вчера вечером, прежде чем я вернулся к тебе домой… ну… я был кое с кем… — Сириус, остановись, — она прикасается рукой к его груди там, где под пальцами бьется его сердце, и качает головой: — Мне все равно. Что бы между нами ни было, оно начинается сейчас. Я не собираюсь винить тебя за твое прошлое. — Ты уверена? — Определенно. Я просто хочу идти дальше с тобой вместе, — она подается к нему, ее рука скользит по его груди вверх к шее. Ногти слегка царапают кожу на затылке, когда она зарывается пальцами в его волосах. Сириус обнимает ее за талию и притягивает ближе, пока между ними не остается и дюйма свободно расстояния. — Сириус? — М?.. — он пристально вглядывается в ее запрокинутое к нему лицо, не в силах оторвать взгляд от манящих губ. — Я знаю, ты хотел, чтобы я это произнесла вслух, попросила тебя… — Сириусу кажется, что он на мгновение разучился дышать. — И… ты мог бы, пожалуйста, отвести меня сейчас наверх и трахнуть? Он сжимает ее бедра и тихо выдыхает: — Проклятие, Котенок, я думал, ты уже и не попросишь, — он криво улыбается ей, крепко обнимает и, провернувшись вокруг своей оси, они мгновением спустя оказываются в его спальне. Сириус обхватывает ее лицо ладонями, большой палец скользит по ее щеке, спускается к губам. Гермиона тихо охает, и палец Сириуса проскальзывает внутрь, задевая зубы и подразнивая язык. Стон вырывается у Сириуса — болезненно-тихий, полный едва сдерживаемой похоти. — То, как ты произносишь все эти пошлые словечки, что-то пробуждает у меня внутри, Котенок. — И что же? — слова хриплые, но в тоне кроется насмешка. Сириус перехватывает ее запястье, опуская руку Гермионы к своему удерживаемому джинсовой тканью члену, давая прочувствовать, насколько ему тяжело сейчас сохранять выдержку. — Вот это, — а затем он целует Гермиону, ее тело приваливается к нему, спина выгибается, когда она прижимается грудью к его груди. Ее рука сжимает его член сквозь плотную ткань, и Сириус, не контролируя себя, подается ей навстречу, врезаясь в ее ласкающую ладонь, мечтая о большем. Впервые за много лет он чувствует себя по-настоящему живым. Вот, как это должно быть, вот, как надо проживать каждый день. Это кайф, чистое наслаждение. Чертовски опьяняющее чувство, и если все, что он сможет вкушать всю оставшуюся жизнь, — будет она, то Сириус ничего не имеют против такого будущего. Она — чистый наркотик, а он уже слишком крепко в ней увяз. Нетерпение накрывает его с головой, и он разрывает поцелуй, падая перед ней на колени. С благоговением приподнимает ногу Гермиону, кладет себе на бедро, расстегивая тонкие ремешки ее босоножек, и стягивает их со стопы. Он целует внутреннюю часть ее колена, прежде чем отпустить и перейти ко второй ноге. Ладони Сириуса скользят вверх по ее икрам, останавливаются на задней стороне ее бедер, когда он поднимает взгляд и смотрит на нее снизу вверх. Глаза Гермионы затуманены страстью, губа закушена, дыхание прерывистое и учащенное, грудь быстро поднимается и опускается. — Ты уверена, Котенок? — Да… Сириус только качает головой, обрывая ее: — Как только я увижу тебя, после того, как прикоснусь к тебе, как попробую тебя на вкус, твоя хорошенькая киска будет принадлежать только мне. Как и вся ты, Гермиона. Мне нужно, чтобы ты это осознавала. Я не смогу тебя отпустить. — А я и не хочу, чтобы ты отпускал, — тут же отвечает она. — Я хочу тебя, Сириус. И я уже принадлежу тебе. Его ухмылка полна порока, а ответом является скольжение его рук вверх по ее бедрам, оглаживание ее упругой задницы. Он сжимает податливую плоть, наслаждается ощущениями, прежде чем скользнуть пальцами под ткань белья и стянуть его с Гермионы. У Сириуса сводит от желания пальцы, вот бы узнать, мокрая ли она уже для него? Но вместо этого он с усилием сдерживается и отстраняется. Он предпочел бы подождать и воочию убедиться, насколько она там розовая и набухшая, хотел бы научиться различать каждую ее реакцию, запомнить каждый стон, наблюдать за выражением ее лица, когда оргазм будет захлестывать ее, туманя разум. Поднявшись на ноги, он захватывает ткань ее сарафана, стягивая его дюйм за дюймом, обнажая совершенное тело перед собой. Гермиона поднимает руки, и Сириус тянет мягкую ткань через голову, осторожно выпутывая волосы, отбрасывает сарафан на пол. На ней нет бюстгальтера. Она стоит перед ним обнаженной, розовые соски призывно торчат вверх. Как одержимый, Сириус тянется к ней, обхватывает ее груди обеими руками, проводя пальцами по вершинам сосков. Гермиона закрывает глаза, подаваясь навстречу ладоням Сириуса. Он зажимает каждый сосок между большим пальцем и ребром ладони, заставляя Гермиону ахнуть от легкого намека на боль. Ее глаза распахиваются, а жар в глазах заставляет остатки самообладания Сириуса рухнуть. Он переносит ее на кровать и Гермиона падает на холодные простыни, приподнимаясь на локтях. Прежде чем присоединиться к ней, Сириус хватает с прикроватной тумбочки резинку для волос и собирает свои волосы в неаккуратный пучок. Гермиона лишь обиженно поджимает губы, глядя на его действия. — Мне нравится путаться пальцами в твоих волосах, — поясняет она. Сириус ухмыляется, направляясь в ее сторону. — У тебя еще будет шанс, — уверяет он. — Но я ненавижу, когда волосы мешают моему пиршеству. Гермиона хмурится, не понимая его. Сириус опускается на кровать и широко раздвигает ее бедра, тело его принимает удобную позу между ее разведенных ног. И тогда на лице Гермионы проступает понимание, а он лишь подмигивает ей, прежде чем снова сосредоточиться на ее киске. Его руки оглаживают ее бедра, замирая на лобке. Он нежно раздвигает мягкие складочки большими пальцами, и с губ срывается стон желания. — Ты только взгляни, — благоговейно произносит Сириус. Ее киска блестит от страсти, такая розовая, такая набухшая и влажная для него. И она пахнет, как райское наслаждение. Он облизывает губы, играя с ней пальцами. Большой палец скользит вдоль одной из ее губ, спускаясь к влажной дырочке. Гермиона дергает бедрами, пытаясь заставить его погрузиться внутрь. Вместо этого Сириус собирает ее влагу, чувствуя, как жар туманит ему голову, грозя сломать и без того слабую выдержку. Его большой палец продолжает движение вверх, скользя по ее клитору, пока она со всхлипом не втягивает воздух. Такая чертовски чувствительная. И так приятно с ней играть. Сириус повторяет движение снова и снова, медленно, намеренно не давая ей того, чего она хочет. Гермиона раздраженно приподнимает голову и смотрит на него. — Да, Котенок? — Хочешь, чтобы я сама попросила? Да? Порочная улыбка скользит по его губам. — Не помешало бы. Ее глаза сужаются. — Так значит, ты просто хочешь услышать, как с моих губ сорвется слово «пизда», верно? Взгляд Сириуса становится жарче, когда ее губы выталкивают это слово, а член дергается, зажатый плотной тканью. — Так чего ты хочешь, Котенок? — Твой язык. — И где? — его многообещающая улыбка, словно дразнит ее. — В моей пизде. Вылижи меня. Он лишь цокает языком: — И где ты растеряла все свои манеры? Ее стон разочарования — музыка для ушей Сириуса. — Пожалуйста, — стонет она, — вылижи мою пизду, Сириус. Он со стоном облизывает губы. — Ох, Котеночек, сама напросилась. Его лукавая ухмылка заставляет сердце Гермионы сбиться с ритма, а потом он склоняет голову и проводит языком по ее приоткрытым нижним губам. Сириус стонет от ее вкуса, от терпкого медового аромата, который он планирует смаковать в качестве десерта столько, сколько она пожелает. Гермиона подается бедрами навстречу, когда его язык с усилием ласкает ее набухший клитор. Такая отчаянная маленькая кошечка. Ему не терпится услышать, как она будет мурчать только для него одного. Сириус погружается языком в дырочку, вылизывая каждую каплю ее смазки, моля о большем. Его язык исследует каждый дюйм ее тела, чувствуя, как бархатистые стенки затягивают его все глубже. Он проводит языком по обеим губам, пробуя на вкус каждый бугорок, каждую каплю. Не спеша снова возвращается к клитору. Прелестные стоны Гермионы становятся все более громкими, требовательные всхлипы и пронзительные вскрики срываются с ее губ. Однако именно глубокий стон удовольствия невольно раздается по комнате, когда его губы впиваются в набухший бутон, заставляя ее вжаться бедрами в матрас. Ее рука хватается за волосы Сириуса, ногти соскальзывают по коже головы, царапая, а пальцы растрепывают и так неаккуратный пучок на его голове. Сириус задевает бутон пальцами, прикусывая нежнейшую плоть, от которой у его ведьмы в изумлении распахиваются глаза. Одного языка уже не достаточно. Ему нужно почувствовать, как она теряет над собой контроль, почувствовать, как расслабляется, ощутить, как сжимаются стенки влагалища, безмолвна моля о большем. Сириус осторожно вводит два пальца в Гермиону. Она распахнута ему на встречу, скользкая, готовая на все. Он сгибает пальцы у ее передней стенки, задевая то место, которое, как он точно знает, заставит ее потерять голову. Ее спина выгибается, пальцы впиваются в его волосы, стон срывается с губ: — Пожалуйста, не останавливайся. П-по… пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Сириус яростно посасывает ее клитор, недовольный тем, что ей все еще удается связно мыслить. Пальцами он грубо трахает ее, быстро и сильно проникая в ее тело. Стоны Гермионы становятся все громче, все тоньше. Бедра начинают подрагивать вокруг него, пока ее, наконец-то, не накрывает. Ее влагалище пульсирует, становясь влажнее, звуки его пальцев, входящих в нее, становятся с каждой секундой все более развратными. Сириус не отпускает ее, пока она не срывается в оргазм, пока ее бедра не перестают дрожать. И тогда он только отпускает ее клитор, чтобы спуститься языком ниже, чтобы собрать все то, чем она так щедро делится с ним, не пропустив ни единой капли. Он выпивает ее до дна, и все равно хочет еще. — Сириус, — хрипло произносит Гермиона. Он неохотно отрывает свой взгляд от ее промежности, видя, как ресницы едва заметно подрагивают, а губы растягивает ленивая, полная лености улыбка. — Что, Котеночек? — он не может сдержаться. Снова проникает пальцем в ее лоно, даже на мгновение не желая прекращать прикасаться к ней. Гермиона тут же прерывисто вздыхает, впиваясь зубами в свою проклятую нижнюю губу. Сириус медленно вводит в нее палец, проводя им вдоль стенок, повторяет это движение снова и снова. Теперь, когда он распробовал, он никогда уже не отпустит Гермиону. Никогда не насытится. — Так что ты хотела спросить, Котенок? Стон вырывается у нее, а его член дергается. Черт, как же сладко она мурлычит для него. — Д-да. П-пожалуйста. Просто… здесь. Прямо здесь, — она задыхается, а ее бедра скользят по его руке. Сириус отстраняется, лишая ее того, в чем она так отчаянно нуждается, пока Гермиона не начинает молить. — Пожалуйста, Сириус… — А ты жадная, однако. Ее полуприкрытые глаза умоляюще смотрят на него сверху вниз: — Пожалуйста… — голос срывается на этом слове, пока Сириус продолжает терзать ее медленными, неспешными поглаживаниями пальцев. — И что же ты просишь? — Тебя, Сириус, — слова хриплые и отчаянные. — Мне нужен ты. — Так я здесь, — он ухмыляется ей, а ее лоно сжимается вокруг его пальцев. Черт. Если бы он только знал, что ей хватит и его ухмылки… — Мне нужно… больше, — раздражение начинает проскальзывать в ее голосе. Отлично. — И что же тебе нужно? Тихий рык срывается с ее припухших губ. Гермиона приподнимается на локтях, глядя на него сверху вниз пылающим взглядом. — Трахни меня. Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты меня трахнул! Сириус ухмыляется, радуясь своей победе. — Почему же ты сразу не попросила меня об этом, Котенок? Он вытаскивает из нее пальцы, и она скулит, падая обратно на подушки. Сириус, не торопясь, слизывает со своих пальцев ее влагу, наслаждаясь тем, насколько она восхитительная. Он хочет испробовать ее всю на вкус, каждый гребаный день, что будет после сегодня. Планирует вкушать ее на десерт каждый вечер и начинать с Гермионы завтрак каждое утро. Он встает с кровати, сбрасывает с себя джинсы, наконец давая свободу давно уже томящемуся от желания члену. Тот гордо тянется вверх, твердый, как сталь. Сириус обхватывает себя татуированной рукой, глядя на Гермиону, пока пальцы скользят по стволу, а сам он неотрывно наблюдают за ней. И ему хочется запечатлеть в памяти каждое мгновение и сохранить его в Омуте на долгие годы. Гермиона вся мокрая, открытая для него. Ее грудь так и манит прикоснуться, соски призывно торчат. Губы приоткрытые и припухшие, со следами от того, как она впивалась зубами в нежную плоть, давя всхлипы наслаждения. Ему хочется пометить бледную кожу поцелуями, пройтись по ней пальцами, остаться на ней каплями спермы. Он хочет нарисовать на ее коже карту из засосов, не оставив нетронутым ни единого миллиметра ее тела, пометить ее собой. — Сириус! — требовательно произносит она. О да, его ведьма жаждет продолжения. — Блядь, Котенок. Что же я с тобой сделаю?.. — он опускается на колени между ее раскинутых бедер, запоминая ее образ, отпечатывая навсегда в своей голове. — Я буду трахать тебя каждый божий день. Буду кончать вот сюда, — произносит он, кладя ей руку на живот, — пока мое семя не укоренится в тебе. Я буду трахать тебя так, чтобы здесь, внутри тебя, всегда была частичка меня. Ты не сможешь ходить, думать или дышать без меня внутри себя. Я буду в твоем разуме. Буду в твоем сердце. В твоем гребаном естестве. Он направляет головку члена прямо в ее сосредоточие, а Гермиона только лихорадочно кивает, пытаясь податься ему навстречу бедрами. — Да, папочка. Пожалуйста. Я хочу этого. Хочу тебя. Всего тебя без остатка. Сириусу приходится приложить недюжинные усилия, чтобы не кончить от того, как она его назвала. Он смотрит на Гермиону, но ее глаза зажмурены. Она слишком поглощена чувством грядущего блаженства, и, вероятно, даже сама не понимает, что только что сказала. Сириус ругается себе под нос, когда ее жар окутывает его. Он вонзает в нее головку члена, наслаждаясь ощущениями. — Проклятие, Котеночек. Не говори так, если не имеешь этого в виду. — Но я хочу. Правда. С тех самых пор, как… — она снова закусывает свою проклятую губу. — С каких пор? — он медленно входит в нее еще глубже. Рот Гермионы приоткрывается, когда он полностью заполняет ее, растягивает под себя. Сириус и сам замирает, войдя по самые яйца. Голова запрокидывается назад, а волосы, освободившись от оков резинки, свободно рассыпаются по плечам. Сладчайшая Цирцея, она ощущается, как рай и ад в одном флаконе. И ему уже никогда не захочется покидать свой личный круг ада. — Ответь мне, Котеночек, как давно ты меня хочешь? С тех пор, как переехала сюда? Или еще раньше? Она кивает, а Сириус не может понять, на какой вопрос был этот кивок. Он знает, как долго он хотел ее, и ответ — слишком долго. Задолго до того, как это стало приличным. Задолго до того, как она вообще сюда переехала. Сириус знал, что испытывает судьбу. Знал, что не сможет быть с ней, что не должен ее хотеть. Но это же Гермиона. Как он мог не пустить ее на порог?.. А еще он, черт возьми, надеялся. Да, ему хватит честности признать это. Он бы никогда раньше не произнес бы этих слов, никогда бы не стал принуждать ее или соблазнять, и да, черт возьми, он не хотел, чтобы это произошло. Но, блядь, он дрочил, представляя, как она забирается к нему в постель посреди ночи, будь проклят Гарри. Гермиона все еще не отвечает. И ему придется выжать из нее этот ответ. Сириус большим пальцем находит ее клитор. И с нажимом выводит на нем первую букву своего имени, словно ставя клеймо. Она стонет, зажмурившись, щеки пылают от удовольствия, которое он дарит ей. — Хочешь услышать, когда это случилось со мной? — его голос становится более хриплым, он все еще внутри нее, сгорает в ее пламени, не двигаясь ни на дюйм. — Хотел бы я сказать, что это случилось, пока ты читала книгу или осматривала библиотеку, но я не стану тебе лгать, Котенок. Он ничего не может с собой поделать. И медленно выходит из нее, прерывая рассказ, чтобы сосредоточиться на собственной выдержке. И снова медленно заполняет ее до краев, прежде чем продолжить. — Это было на вечеринке, которую Гарри устроил после того, как ты закончила Хогвартс, — он снова вытаскивает член из ее влагалища, но на этот раз ждет, проникнув одной лишь головкой в ее трепещущую сердцевину. — Ты была одета, как маленькая распутница, — и снова резко вонзается в нее, заставляя прогнуться в спине, в то время, как у Гермионы вырывается громкий стон. — Я никогда, блядь, не видел тебя такой. Пьяной. Отчаявшейся. Возбужденной. Пытающейся привлечь внимание своего бывшего с его вялым хозяйством. Я сразу понял, что ты не заполучишь его, как бы ни старалась. И с того момента, Гермиона, я поклялся, что если бы мне выпал шанс, я бы никогда не оставил тебя в беде. И моя чертова миссия — свести тебя с ума от похоти. Выжать из твоего тела столько оргазмов, сколько ты сможешь выдержать… а потом заставить тебя испытать еще одни, потому что, черт побери, я на это способен. И Сириус начинает ее трахать, решительно входя до упора. Он ритмично вонзается в нее, и смазка позволяет легко скользить в ее влажной киске, такой желанной для него. — Ты была такой хорошей девочкой, Гермиона, — цедит Сириус, сквозь сжатые зубы. — Такая охренитительно правильная девочка. Я никогда до этого не видел тебя настолько развратной. Ты сгубила меня той ночью. Заставила мой член налиться и затвердеть, и я даже начал сомневаться, что мне когда-либо удастся избавить от стояка. Я представлял, как буду трахать тебя, как вопьюсь пальцами в твои соблазнительные ягодицы, как раздвину их и буду трахать тебя во все твои чертовы дырки. Стенки ее влагалища начинают интенсивно сокращаться вокруг него, становясь еще влажнее. И Сириус вдавливает палец в ее клитор, трахая ее, вгоняя свой член жестко и быстро. Гермиона путается руками в простынях, сжимает тонкую ткань в кулаках, дыхание прерывисто вырывается из ее груди. — П-пожалуйста… Сири…па… ах… блядь! Папочка! Пожалуйста! — Сириус замирает, когда это слово во второй раз срывается ее идеально розовых, искусанных губ. Господи. Член его радостно дергается, внутри нее от того, как она его назвала. — Боже, да, папочка, давай, папочка, папочка-а… — она выдыхает все это речитативом, умоляя его. Ногти ее вонзаются в кожу его предплечий, задевая чернила татуировок. — Вот так, детка. Давай, кончай для папочки. Кончай от папочкиного члена. Помурлычь для меня, Котенок. Дай мне услышать тебя, — он приподнимает ее бедра, трахая ее сильнее, глубже, попадая ровно в то место внутри нее, от чего ее глаза закатываются. Она полностью в его власти, восхитительно податливая в его руках. Гермиона кричит, стенки ее сжимаются вокруг него. Она настолько плотно обхватывает его, сжимая до оцепенения, создавая беспорядок, который он планирует убрать, чтобы не оставить ни единой капли, пролившейся мимо. Она практически доит его, и от этого становится невыносимо. Блядь. Оказаться внутри нее кажется чем-то нереальным. Ее стоны сменяются жалкими всхлипываниями, симфонией звуков, которую он хочет запечатлеть в своем сознании. Ее грудь и щеки пылают, а ленивая улыбка растягивает губы. Глаза полуприкрыты, а руки скользят по его прессу и груди, поднимаются к плечам, пока Сириус не наклоняется, чтобы ей было удобнее обнять его за шею. Гермиона притягивает его к себе, захватывает губы сладким, пьянящим поцелуем. Мягкость ее груди прижимается к нему, он чувствует затвердевшие пики ее сосков, и продолжает медленно входить в нее, нежно прикасаясь к ней. Сириус отстраняется, чтобы взглянуть ей в глаза, ему жизненно-необходимо видеть ее взгляд. И Гермиона обнимает его лицо, ее руки осторожно прикасаются к его щекам. Нежно-нежно, и одного лишь взгляда в ее глаза достаточно, чтобы он сорвался в пропасть. Его бедра дрожат, словно в неверии, прежде чем Сириус изливается в нее, и стон срывается с его губ, глаза закатываются, а сам он упирается лбом в ее лоб. Сириус снова приникает к ее губам, прежде чем скатиться с нее. Но не выпускает Гермиону далеко из своих объятий, крепко обнимая и прижимая к своей груди одной рукой. Его губы, кажется, не могут оторваться ни на секунду, прикасаясь то к ее обнаженному плечу, то скользя к шее, не минуя укромного местечка под ухом. Гермиона довольно вздыхает и снова прижимается к нему. — Это было летом перед пятым курсом. Когда мы все приехали и остановились здесь. Вот тогда я и поняла, что хочу тебя, — признание прозвучало шепотом. — Сначала я отмахнулась от этого, как от детской влюбленности, но с каждой нашей встречей я влюблялась лишь сильнее. Я знала, что собираюсь провести свою жизнь рядом с тобой, но и представить не могла, что ты тоже меня захочешь. — Как я мог не захотеть? Когда ты ходишь по дому, одетая в коротенькие шорты, которые едва прикрывают твою задницу. Мне бы взять и отшлепать тебя. Перегнуть через колено, и раскрасить твою прекрасную задницу в алый цвет, — его член тут же оживляется, пытаясь встать от одного только этого видения. Она разворачивается в его объятиях, приподняв бровь и глядя прямо в глаза. Может, ей не по душе шлепки… — А я могу тебя отшлепать за то, что ты ходишь без рубашки, в черных рваных джинсах и не зашнурованных ботинках, с волосами, собранными в пучок, после того, как ремонтировал этот свой проклятый мотоцикл? Сириус лукаво улыбается ей. — Котеночек, делай со мной все, что тебе, черт возьми, только взбредет в голову.