Глава 35 «Отчуждение»

Вот и наступил последний день испытаний. Он снова и снова проигрывался в моей голове, словно заевшая пластинка. Моя жизнь здесь — сплошные испытания, изнуряющие, бессмысленные… Как же я устала от всех этих конкурсов, от этой вечной гонки за чьим‑то одобрением. Разве по мне не видно, что мне это… вообще ни к чему? Я хочу домой. Просто исчезнуть. Раствориться в воздухе, как утренний туман. Надоело это бесконечное барахтанье в тёмной воде, где подводные течения норовят утянуть вниз, а водоросли цепляются за лодыжки, будто живые пальцы, тянущие в бездну. Почему в этом мире всё так сложно? Или это лишь моя доля — вечно бороться, выплывать, снова тонуть? Безумно надоело. Но надо действовать. Надо заставить себя встать. Собраться. Идти. Сегодня — последний день. Я сделаю всё, как положено. А там… гори оно синим пламенем. С трудом поднявшись с постели, я ощутила тупую тяжесть в каждом движении. В комнате уже ждали служанки — молчаливые, будто тени. Они двигались плавно, почти бесшумно, раскладывая на кровати платье: тяжёлая парча цвета полуночи, расшитая серебряными нитями, напоминавшими замёрзшие реки. — Пора, — прошептала старшая из них, помогая мне надеть платье. Её пальцы скользили по ткани, разглаживая складки. Я смотрела на своё отражение в зеркале — чужое лицо, незнакомая женщина. Всё чужое, не моё. Всё будто ненастоящее. Тронный зал Великого дворца пылал золотом и красным — цветами власти и удачи. Высокие своды украшали резные драконы, их позолоченные чешуйки мерцали в свете тысяч масляных ламп. Пол из полированного нефрита отражал огни, превращая пространство в зеркальное море. Вдоль стен, словно статуи из чёрного дерева, замерли придворные в шёлковых халатах. Их взгляды, острые и внимательные, скользили по нам — двенадцати избранным девушкам, стоящим в полукруге перед троном. На возвышении, под балдахином из пурпурного шёлка с вышивкой в виде фениксов, восседала императорская семья: Император — неподвижный, как гора Тайшань. Его лицо, изборождённое морщинами, напоминало карту древних земель. В руках — нефритовый жезл, символ верховной власти. Лишь глаза, тёмные и непроницаемые, следили за нами, не упуская ни малейшего движения. Императрица — тонкая, словно бамбуковый стебель. Её чонсам из чёрного шёлка был расшит серебряными облаками, а в волосах сверкали шпильки с жемчужинами. Улыбка на её лице была безупречна, но в глазах читалась ледяная настороженность. Кронпринц — наследник престола. Сидел прямо, спина ровная, взгляд — острый, как клинок. В пальцах перекатывал нефритовую подвеску в форме дракона. Иногда его глаза задерживались на ком‑то из девушек, но лицо оставалось бесстрастным. Мы стояли, опустив глаза, как того требовал этикет. Платья из шёлка и парчи шелестели при малейшем движении, а сердца бились в унисон с тихим звоном подвесок на балдахине. Вопросы звучали, как удары гонга. Каждый член императорской семьи выбирал девушку, и та, бледнея, выходила вперёд. Император спрашивал о государственном управлении: — Если бы ты была наместницей провинции, как бы ты решила проблему засухи без помощи столицы? Назови три способа, опираясь на древние трактаты. Императрица испытывала знание ритуалов: — Ты обнаруживаешь, что гостья уронила в чашу с чаем нефритовую подвеску. Как ты поступишь, не унизив её и сохранив честь дома? Кронпринц задавал вопросы о военной стратегии и философии: — В битве два войска стоят друг против друга. Какое одно действие способно переломить ход сражения без кровопролития? Приведи пример из истории наших предков. — Почему мудрец не спорит с глупцом? Ответь, опираясь на «Дао дэ цзин». Я стояла, слушая очередной витиеватый вопрос, и в голове крутилось одно: «Когда же это всё закончится? Сколько можно…» Волнение? Да, оно было — где‑то на задворках сознания. Но куда сильнее было усталое безразличие. Эти пышные залы, эти строгие лица, эти бесконечные вопросы… Всё казалось таким ненужным. «Ну отвечу я. Ну выстою ещё час. А что дальше? Та же рутина, те же улыбки, те же взгляды, оценивающие, как товар на рынке». Ладони вспотели, но я даже не пыталась их вытереть — какая разница? Платье уже наверняка помялось, причёска, наверное, потеряла форму, а эти нефритовые шпильки в волосах… Хоть бы одна выпала — было бы хоть какое‑то разнообразие. Запах благовоний — сандал и жасмин — смешивался с ароматом воска от ламп, создавая дурманящую атмосферу. Я сосредоточилась на ритме своего дыхания, но не для того, чтобы успокоиться, а чтобы не засмеяться. «Вот бы сейчас просто развернуться и уйти. Сказать: „Извините, мне надоело“. Но нельзя. Конечно, нельзя». И вот вышла Шуянь. Её чонсам небесно‑голубого цвета струился, как вода горного ручья, а волосы были уложены в сложную причёску, украшенную серебряными цветами и нефритовыми подвесками. Она шла прямо, спина ровная, подбородок приподнят, но я заметила, как дрогнул уголок её губ, когда она остановилась перед троном. Император задал первый вопрос: — Что важнее: верность или правда? Обоснуй свой выбор, опираясь на учения Конфуция. Шуянь ответила без паузы, её голос звучал, как звон серебряного колокольчика: — Верность без правды — ложь. Правда без верности — рана. Они должны идти рука об руку, иначе трон станет пустым, а народ — потерянным. Императрица прищурилась, её пальцы с длинными нефритовыми накладками сжались на подлокотнике: — Ты говоришь красиво. Но если бы тебе пришлось выбрать, что бы ты оставила? — Я бы не выбирала, — ответила Шуянь, глядя прямо в глаза императрице. — Потому что выбор между ними — это уже поражение. Мудрый правитель находит баланс, как находит равновесие инь и ян. Кронпринц слегка наклонился вперёд, его пальцы сжали нефритовую подвеску. Взгляд не отрывался от Шуянь: — А если бы твой возлюбленный предал империю? Что бы ты сделала? — Я бы спросила его, почему, — тихо сказала Шуянь. — Потому что без понимания нет справедливости. Возможно, его поступок — лишь отражение несовершенства системы. По его глазам было ясно: он заинтересован. В них вспыхнул огонёк, которого не было раньше. А я стояла и думала: «Ну конечно. Опять эта игра в благородство. Опять эти взгляды, эти намёки. Когда же они поймут, что всё это — просто театр?» До меня уже доходили слухи: Шуянь вернулась из академии, готовилась к свадьбе с сыном наместника, но внезапно отменила помолвку. Говорили, что она стала возлюбленной кронпринца. Конечно, всё это держалось в секрете… но в Запретном городе секреты живут недолго. Несколько раз я видела, как она под покровом ночи покидала свои покои. Я не следила за ней, но и не могла не заметить: её силуэт, скользящий вдоль колонн, исчезал в тени сада. Мне было всё равно, куда она идёт, но я понимала: слухи, скорее всего, правдивы. Их связь слишком очевидна — по взглядам, по жестам, по тому, как принц задерживал дыхание, когда она говорила. «Пусть играют в свои игры. Мне бы просто дожить до конца этого дня». А отношение императрицы ко мне… Оно ясно давало понять: место жены принца мне не светит. Но если я стану его наложницей — это тоже выход. Всё что угодно, только не наложница императора. «Хоть бы уже решили, кому я достанусь. А то стою тут, как вещь на распродаже». Когда Шуянь закончила отвечать, зал замер в тишине. Император медленно кивнул, императрица сжала губы, а кронпринц… Он улыбнулся. Впервые за всё время испытания. Я сглотнула. Это только начало. «И сколько ещё таких „начал“ мне предстоит пережить?» — Фа Ли Минь! — голос императора раскатился по залу, словно удар гонга. Я вышла в центр, чувствуя, как сотни взглядов впиваются в меня. Пол из полированного нефрита холодил босые ступни сквозь тонкие шёлковые чулки. Медленно, с предельной чёткостью выполняя каждый жест, склонилась в глубоком поклоне. Первый вопрос задал император. Его голос, низкий и тяжёлый, разнёсся по залу, заглушая даже тихий шелест шёлковых одежд: — Ты утверждаешь, что владеешь искусством дипломатии. Представь: два соседних княжества враждуют из‑за источника воды, питающего их земли. Как бы ты разрешила конфликт, не прибегая к оружию и не ущемляя чести ни одной из сторон? Я ответила, тщательно подбирая слова, чувствуя, как под пристальным взглядом императора каждое моё движение кажется неуклюжим. Следом заговорила императрица. Её голос, тонкий и звенящий, словно лезвие ножа, заставил меня напрячься: — В «Книге ритуалов» сказано: «Женщина должна хранить молчание, если её не спрашивают». Но ты часто высказываешь мнение без приглашения. Как ты объяснишь это нарушение приличий? Я сглотнула, но ответила твёрдо, ссылаясь на древние тексты, оправдывающие разумную инициативу. Последний вопрос задал кронпринц. Он хмыкнул, но тут же растянулся в улыбке — это было так необычно для всегда сдержанного наследника, что по залу пробежал шёпот. — Это правда, что ты была близка с Ван Мином ещё со школы? И на границе вы частенько встречались тайком? Удар. Будто гром среди ясного неба. Меня будто облили ледяной водой. Воздух в зале сгустился, стал тяжёлым, почти осязаемым. Я должна отвечать честно — правила испытания не позволяли уклоняться. Но как сказать? Что говорить? «Да будь ты проклята, Шуянь! Я всё ждала от тебя подставы, но не так… Не сейчас… Не таким низким способом. Ты — змея. Красиво… Очень красиво…» Лицо императора исказилось гневом — его брови сошлись к переносице, а пальцы сжали нефритовый жезл так, что костяшки побелели. Императрица, напротив, стала белее своего жемчужного ожерелья; её губы дрогнули, но она молчала, лишь глаза метали молнии. Зал замер. Даже свечи, казалось, перестали гореть, погружая пространство в тревожный полумрак. Шёпот придворных стих, сменившись напряжённой тишиной. Каждый ждал — что будет дальше? — Ван Мин, — начала я, и голос мой прозвучал удивительно ровно, — был моим наставником в академии в первый год обучения. Он обучал меня искусству стратегии и дипломатии. На границе мы виделись, но могу заверить: у нас никогда не было романтических отношений. — Ложь! — рявкнул кронпринц, вскакивая с места. Его лицо исказилось от ярости. — Я требую нового испытания! Я требую, чтобы каждую из кандидаток проверили на невинность! Зал ахнул. Кто‑то из придворных сдавленно вскрикнул, кто‑то поспешно прикрыл рот рукавом. Даже император на мгновение потерял дар речи, его глаза расширились от изумления. Императрица медленно повернулась к принцу. Её движения были размеренными, почти ленивыми, но в них чувствовалась стальная воля. — Негоже вам, принц, решать такое — и при всех, — произнесла она холодно, но без крика, и это делало её слова ещё более весомыми. — Понимаю, вопросы могут быть каверзными, но заявлять подобное при всех — недостойно. Тем более… — она сделала паузу, бросив взгляд на императора, — давай спросим у Его Величества, что он думает на этот счёт. Император медленно поднял руку, останавливая дальнейшие споры. Его взгляд, тяжёлый как свинцовое небо перед бурей, скользнул по мне, затем по принцу, затем по залу. — Мы продолжим испытание, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал как удар гонга. — Но этот вопрос… он требует отдельного рассмотрения. Я стояла, не смея пошевелиться. В голове гудело, а сердце билось так сильно, что, казалось, его стук слышат все в зале. «Что теперь? Что будет дальше?» Император смерил меня тяжёлым взглядом — в его глазах полыхала неприкрытая ярость. Казалось, в ту самую секунду, когда я произнесла ответ, он возненавидел меня. Воздух между нами сгустился, став почти осязаемым, словно вязкий туман над болотом. — Мы уже выбрали для тебя невесту и наложниц, — его голос, низкий и раскатистый, разнёсся по залу, заставляя каждую нить в моих нервах дрожать. — Последнее испытание — лишь формальность. Но я согласен провести ещё одно… с согласия каждой из участниц. Слушаю вас. — Я согласна, — выпалила я мгновенно, не дав ни единой паузе затянуться. Остальные девушки, будто по незримой команде, тут же закивали, их голоса слились в торопливый хор утверждений. Но Шуянь… она застыла, как статуя, нарушая стройный хор согласия. Её взгляд метнулся к принцу — в нём плескалась паника, чистая и незамутнённая. Они обменялись взглядами — короткими, молниеносными, но такими красноречивыми, что даже придворные, привыкшие к молчанию, затаили дыхание. Всё было понятно без слов: между ними — тайна, острая, как лезвие. Императрица уловила этот обмен взглядами. Её тонкие пальцы судорожно сжали край рукава, а глаза, холодные и пронзительные, метнули в пару испепеляющий взор. В этом взгляде читалось всё: гнев, презрение, обещание расплаты. — Я… — голос Шуянь дрогнул, словно треснувшее стекло. Всё её существо затрепетало, будто лист на ветру. — Согласна… Её ответ прозвучал не как утверждение, а как вопрос — тихий, неуверенный, полный страха и надежды. Она смотрела на принца, словно моля его о поддержке, о слове, о взгляде. Но он лишь отвернулся. «Ха‑ха! Сдержанность, да‑да! У вас двоих субтитры на лице! Каждый жест, каждый взгляд — как открытая книга. Позор… В себе‑то я уверена, а вот вы… Ай‑яй‑яй. Меня проверят — я чиста, независимо от моей совести. А вы… вы черны до мозга костей. У нас в мире говорили: не рой другому могилу — выроешь себе! И как же это верно… особенно сейчас». Я едва сдерживала горькую усмешку. Внутри бушевала буря: злость на Шуянь, презрение к принцу, страх перед будущим — всё смешалось в один клубок. Но внешне я оставалась спокойной, ледяной, как нефритовая статуя. Зал замер в напряжённой тишине. Даже свечи, казалось, перестали гореть, погружая пространство в тревожный полумрак. Каждый ждал — что будет дальше?