Вместо тепла

Белый, белый, белый. Белый свет из окна, белая ткань смирительной рубашки, белые халаты врачей, белые сны. Сны и реальность – как яркие вспышки. Одно сменяется другим. Одно подчиняется другому. Одно сливается с другим. Серёжа жмурится. Горячее обжигает щёки, стягивает кожу, кажется, натягивая на кости, и нездоровая худоба проступает всё больше. Человеческое, обманчиво тёплое – на щеках, на челюсти. Раскрывают, нажимают, давят. Прохладное, скользкое, горькое - на языке. — Видишь, — шепчет Птица. — Те, кого ты хотел защитить. Видишь? Опустить голову на грудь, сжаться, насколько позволяют путы смирительной рубашки. Уходи. Уходи. Уходиуходиуходи. В белые сны вливается чёрное. Сначала мягко, словно капля краски падает с кисти в молоко. Пускает тонкие корни; потревожив, застывает, приобретая форму. Фиксируется. С каждым днём – все больше. Всё сильнее. Всё резче. Из обманчиво нежного инь-янь – в холодную, чёрную, разрезающую ткань реальности сталь. Серёжа отчаянно цепляется за белое. Но и белое ранит, и белое причиняет боль; в чёрном нет света, но в чёрном – простота, и измученному разуму Серёжи кажется, что в простоте – его спасение. — Я сберегу тебя, — шепчет Птица. — Я укрою тебя. Чёрные сны заполоняют бесконечное время, давно переставшее быть линейным; чёрные сны не дарят покоя, но забирают тяжесть, и Серёжа позволяет объять свой уставший разум. Сильные, чёрные крылья закрывают его от ослепляющего света. Вспышек больше нет. Серёжа спит.