Соответствие

      Это были мелочи.       Оглядываясь назад, Каз думает, что должен был заметить их; должен был заметить и разобраться с ними сразу, прежде чем они стали проблемой. Не то чтобы он был не в состоянии это сделать, или это было особенно сложно.       Просто даже он не может быть везде одновременно.       Без Инеж, пропадающей где-то в своих благородных приключениях, он полагается на Редера и Розу, равкианку, на которую Каз наводит ужас, просто дыша в ее присутствии. Вместе, если повезет, они выдают примерно половину эффективности Призрака, и Каз старается не слишком огорчаться по этому поводу. Он сам остается бдительным, как и всегда; держит глаза и уши открытыми. Но у него теперь есть действующий отель и текстильная фабрика. Ему нужно управлять тремя игорными заведениями и анализировать действия Совета. А еще есть Биржа. И следующие цели "Призрака". И следует признать, что Каз, к сожалению, еще отвлекается на – продолжающийся по сей день – терапевтический процесс, который включает в себя длительное сидение на диване в особняке Ван Эков без перчаток и в присутствии всех обитателей дома в непосредственной близости от него.       А когда Инеж швартуется в доках... Она уносит его, как морское течение. Каз скучает по ней, когда ее нет рядом, и это уже сильно отвлекает. Но когда она возвращается в Кеттердам и оказывается в пределах досягаемости, то и вовсе притягивает его, как магнит.       Так что он позволил Отбросам отбиться от рук. Это его вина. Каз способен это признать. Но это не значит, что он должен относиться к этому знанию с какой-либо деликатностью.       Когда Анику арестовали из-за того, что какой-то новичок запаниковал на работе и настучал в городскую стражу, Каз сохранил хладнокровие – он внес залог, подкупил судью и позаботился о том, чтобы глупого пацана как можно быстрее отправили в Колонии. Когда новый вышибала в "Серебряной шестерке" отвлекся на какую-то уличную девку, и в клубе началась драка, в результате которой очень богатый клиент обзавелся сломанным носом, Каз не поскупился, чтобы успокоить его, увеличил расходы на рекламу и оперативно заменил вышибалу. Когда целая партия товара оказалась в Третьей гавани, а не в Пятой, и была прикарманена Портовыми Лезвиями из-за ошибки в документах, Каз уволил клерка и отвоевал два городских квартала в быстро сокращающейся зоне влияния Лезвий. Он пытался быть разумным и тушить пожары по мере их возникновения.       Он пытался быть милосердным или как там еще назвать всю ту чушь, которую ему вечно пыталась внушать Инеж.       Но когда этот гребаный мальчишка, которому едва исполнилось шестнадцать и у которого едва появились первые усы, начал трепать языком, утверждая, что старый добрый Грязные Руки совсем размяк и созрел для замены, и эти разговоры начали подхватывать и другие, терпение Каза лопнуло. ***       Парень – его зовут Йонас, и Каз с досадой осознает, что еще вчера не знал его имени, хотя мальчик был Отбросом – бледнеет от страха, когда Каз опускается на стул напротив него.       Вестибюль Клепки битком набит людьми, которые входят и выходят по мере того, как меняются их рабочие смены. Пробило девять склянок, самый разгар рабочего дня. И все же в присутствии Каза суматоха утихает. Он замечает нескольких новичков, сбившихся в кучу в углу и наблюдающих за ним круглыми глазами. Аника сидит неподалеку рядом с Кигом, торжественно потягивая пиво из кружки – у нее на щеке еще не заживший синяк, при виде которого у Каза внутри закипает что-то ужасно похожее на ярость. Она сильная, но заслуживала лучшего, чем две недели в подвальной камере; Казу прекрасно известно, что там ей пришлось особенно несладко из-за татуировки Отбросов на руке. Даже больше, чем из-за ее пола.       Слабый лидер означает ослабленную банду, а ослабленная банда – это цель, на которую набросятся в первую очередь. Каз уже усвоил этот урок, и усвоил хорошо. Ешь или будешь съеден, таков закон Бочки, независимо от того, кто сейчас венчает пищевую пирамиду.       С демонстративной небрежностью Каз расстегивает запонки и медленно закатывает рукава рубашки. Тишина в толпе сменяется хором приглушенных шепотков; то тут, то там раздаются тихие вздохи. Его татуировка остается ярко-черной на белой коже предплечья, защищенной от солнечных лучей, но она уже старая и немного расплывается по краям. Татуировка Йонаса, вероятно, все еще красная и раздраженная, на ней только нарастает новый слой кожи.       Каз опирается локтями на стол и наклоняется к бледному, дрожащему парню, сцепив под подбородком руки в черных перчатках.       – Я слышал, у тебя ко мне какое-то дело, – хрипло произносит Каз. – Это так, Йонас?       Парень переводит взгляд со своих друзей в углу на стол, потом на стену – куда угодно, только не на Каза, хотя ему следовало бы знать, что это точно не поможет. Кто, черт возьми, его завербовал?       Каз наверняка одобрил его кандидатуру, поскольку последнее слово все-таки за ним. Но он не может этого вспомнить. Вместо этого, сам того не желая, он вспоминает, что в последний раз, когда Инеж была в Кеттердаме, они до рези в глазах изучали морские карты, а потом отправились в постель. И все было нормально. Каз так думает. Его не вырвало, она не исчезла. Инеж обнимала его, обвивая руками его шею, закрыв глаза и дыша немного неровно, и она улыбнулась, когда все закончилось, и сказала, что устала. А потом Каз все еще не мог заснуть, поэтому встал и сделал какую-то работу или попытался, по крайней мере. Он просто совершенно не помнит подробностей. Только ощущение этого холодного, горького разочарования в самом себе.       Каз, сосредоточься, черт возьми.       Парень по-прежнему не смотрит на него – он опустил глаза в свою чашку и слегка дрожит, когда отвечает:       – Нет, совсем нет, босс?       Каз приподнимает бровь.       – Ты меня спрашиваешь?       – Нет, нет, – парень так отчаянно трясет головой, что его светлая челка разлетается в стороны. – Нет, у меня вообще нет никаких дел, босс. Никаких дел.       Каз еще какое-то время позволяет ему нервничать и потеть под его пристальным взглядом, а затем вздыхает. Кладет ладони на стол и поднимается. В тишине зала под его весом отчетливо скрипит дерево.       – Так ты называешь меня лжецом, Йонас? – усмехается он. – Ты думаешь, я глухой? Думаешь, я не знаю, о чем говорят в моей собственной банде?       Йонас всхлипывает, тихо и жалко. Каз чувствует, что его рот невольно брезгливо кривится.       – "Легко заменяемый", так ты сказал? Кто-нибудь из присутствующих с этим согласен? – Каз оглядывает зал, но никто не осмеливается встретиться с ним взглядом. – Я думаю, вы немного подзабыли, как я получил это место. И вам всем следует напомнить.       Плавным, быстрым движением он снимает свою трость со спинки стула и бьет Йонаса по левой руке рукоятью с острым клювом, ломая хрупкие кости. Тот отчаянно орет, и некоторые новички тоже вскрикивают; Каз делает мысленную пометку проверить, кто именно, позже. Ему не нужны такие люди в его банде. В его банде будет порядок, да видит Гезен, и порядок будет установлен на его условиях.       Прежде чем Йонас успевает упасть на пол или отползти в сторону, Каз хватает его одной рукой за волосы и прижимает его голову к столу. Другая рука уже держит устричный нож; при виде блестящего лезвия мальчик снова вскрикивает и пытается вывернуться из хватки Каза, зовя на помощь и плача.       Но Каз достаточно силен, чтобы выдержать его попытки вырваться, и никто не пытается вмешаться; все молча и испуганно слушают, как Каз говорит:       – Так ты думаешь, что сможешь справиться со мной? Ну попробуй.       Он разжимает челюсть мальчика лезвием и резким движением отрезает ему кусок языка.       Проклятый непрекращающийся гул в голове Каза стихает. Он бросает отрезанный язык на стол; влажный шлепок плоти заставляет ближайших людей отшатнуться, но Каз даже не моргает. Когда он отпускает Йонаса, мальчик падает навзничь на пол, закрывая рот руками, и между пальцами у него течет кровь. Он издает какие-то ужасные звуки, как будто захлебывается.       – Отведите его в переулок за Клепкой, – рявкает Каз двум громилам, стоящим у двери. – И срежьте татуировку. Все остальные, кто думает, что может указывать мне, как вести дела, могут встать в очередь.       Последние слова Каз адресует аудитории. Он наблюдает за ними, как ястреб за сусликами: новички, потные и перепуганные, все еще не могут оторвать взгляды от куска мяса, лежащего в лужице крови между тарелками и чашками; остатки прежних приверженцев Хаскелла что-то бормочут себе под нос и переминаются с ноги на ногу; и закаленная гвардия самого Каза, совершенно неподвижная, с серьезными лицами.       – Так я и думал, – усмехается Каз. – Возвращайтесь к работе. ***       Погода отвратительная: ледяной ветер и слякоть с мокрым снегом, пробирающие до костей и поднимающие высокие волны на море. Все члены экипажа, не занятые рабочими обязанностями, собрались в помещениях на орудийной палубе, убивая время за картами и истребляя остатки рома, чтобы согреться.       Инеж остается снаружи, борясь с холодом. Она держится руками за перила и не сводит глаз с темного пятна на горизонте, затянутого коричневатой пеленой смога. Кеттердам становится все ближе и ближе с каждой минутой. Она уже может различить высокие черные обелиски сторожевых башен Совета приливов.       Это пребывание на берегу будет более продолжительным – зимой Истинное море становится слишком негостеприимным для всех, кроме грузовых судов, которые способны противостоять даже самым жестоким штормам. "Призрак" устойчив и находится в хорошем состоянии, но он его преимущества в скорости и скрытности, а не в прочности. Поэтому ее корабль будет стоять в сухом доке, и Инеж распустит команду на два месяца. Она знает, что некоторые из них собираются навестить свои семьи, а другие – потратить зарплату на борьбу с пороками Кеттердама. Ее все это устраивает.       Лично она с теплотой вспоминает комнату для гостей в особняке Ван Эков, празднование Нового года и сладости с марципаном, а также замечательную дровяную печь, которую Каз установил на чердаке прошлой осенью. Она собирается свернуться перед ней в кресле и подремать немного. А потом, может, Каз возьмет небольшой отпуск или выкроит время просто чтобы...       Она вздыхает.       Честно говоря, Инеж иногда думает, что, возможно, некоторые люди просто не созданы для близости. Или, может, не подходят друг другу в этом отношении.       Она бы никогда не сказала этого вслух, но в последнее время эта мысль посещает ее все чаще и чаще, преследуя по ночам. Потому что они с Казом… они же всегда были такой замечательной парой. Слаженной командой. Весь Кеттердам трепетал, когда они вместе шли по улицам, и для того были все основания. И Инеж считала – имела полное право так думать, и Каз, как она полагает, тоже, – что это, несомненно, будет так же и в… ну, сексе. Потому что Инеж хотела его. И знала, что это взаимно.       Конечно, всегда были ее проблемы или его. Инеж предполагала, что им просто нужно это исправить. Найти способ оставаться друг с другом, и все будет так замечательно, как все и обещали. То, как Джеспер и Нина говорили об этом, то, как Уайлен краснел всякий раз, когда они хотя бы намекали на эту тему, но быстро отвечал своим собственным намеком – она никогда этого не понимала и не понимает даже сейчас. Особенно сейчас.       Они с Казом усердно трудились, приводили себя в порядок настолько, чтобы вместе забраться под одеяло. Медленно, мучительно, с большим количеством неудач, но Инеж была так уверена, что предстоящая награда будет стоить всех этих усилий.       И, возможно, тот первый раз действительно того стоил, хотя бы потому, что это было похоже на грандиозный прыжок с обрыва с благополучным приземлением внизу. Но со временем новизна исчезла, и теперь все так, как есть. Ни огня, ни искры, просто два ерзающих тела, которые предпочли бы заняться чем-нибудь другим.       Инеж смотрит на чаек, кружащих над волнами, пронзительно кричащих и ныряющих, и думает о том, что было в последний раз, прямо перед тем, как она отправилась в это путешествие. Как Каз кружил вокруг нее, словно она испуганная лошадь. И как она устала от этого танца еще до того, как он начался.       Инеж устала от всей этой ситуации в целом. Когда она в отъезде, она скучает по сухому юмору Каза, его острому языку, его быстрым рукам и таким же быстрым ответным выпадам в их разговорах. И по всему остальному, чем они делятся – разве этого не достаточно? Кажется, этого должно быть более чем достаточно. Это определенно больше, чем то, на что она рассчитывала, когда ей было семнадцать, и она была на седьмом небе от счастья. Поцелуи, словно летняя клубника на ее губах, такие сладкие, без тени укуса. Его руки в ее волосах, нежно распутывающие пряди. И счастье лежать с ним в одной постели, нос к носу в темноте, соединив руки. Все это драгоценно. Инеж хранит все это в своем сердце.       Но она не скучает по сексу. Эта ужасная неловкость, его беспокойство, которое так быстро передается ей, стресс от всего этого. Каз тысячу раз спрашивает, все ли с ней в порядке, прежде чем прикоснуться к ней. Инеж видит разочарование в его глазах, когда не может изобразить то, чего не чувствует, и из-за этого ощущает потребность притворяться, словно снова очутилась в комнате Рыси в "Зверинце", и все время балансирует на грани исчезновения. Так что нет, Инеж не скучает по сексу. Дело не только в том, что секс плох сам по себе. Еще хуже, что это так... непонятно ее разочаровывает.       Но, может, это просто жадность с ее стороны – хотеть большего? Очевидно, могло быть и хуже. Намного хуже. Ее разум, сам того не ведая, всегда готов преподнести ей очередное воспоминание, которое она долго и упорно старалась забыть: острое, жгучее растяжение внутри и влажные брызги на животе. Ожидание каждого месячного кровотечения, от которого ее желудок скручивается в узел. Уязвимость и ужас. Ну и что с того, что Каз любит ее нежно, пусть и немного неуклюже из-за неопытности? Что в этом плохого?       В его прикосновениях никогда не чувствуется силы, и это странно удивляет. В них есть только пробирающая до костей нежность, как если бы Инеж была изящной стеклянной посудой или фарфоровой статуэткой.       Инеж знает, что это должно заставлять ее чувствовать себя желанной, окруженной заботой. Особенной. Вероятно, с ней что-то не так, потому что она этого не чувствует. Словно в ней что-то необратимо покорежено, испорчено, как прокисшее молоко.       Доски слегка скрипят, когда она переносит вес с одной ноги на другую. Ветер усиливается, неся корабль вперед.       "По крайней мере", – думает Инеж, устремив взгляд вперед и чувствуя, как ее сердце бьется в быстром, настойчивом ритме, – "возвращаться к нему все еще приятно". ***       Слой мокрого снега хрустит под подошвами ботинок Инеж, гладких и скользких. Она ступает осторожно, тихо чертыхаясь себе под нос. Зимой в Равке много снега, и все водоемы промерзают до дна, но там хотя бы красиво. Зима в Кеттердаме совсем другая, сырая и промозглая, снег мешается с дождем, и сосульки образуются только для того, чтобы сразу растаять. Инеж уже знает, насколько будет приятно иметь дело с Казом – в такую погоду он злобный и раздраженный, как бродячий кот.       Она идет через весь город, останавливаясь только для того, чтобы поплотнее повязать шарф на шее или подышать на ладони. Инеж даже подумывает о том, чтобы спуститься с крыш и немного пройтись по улицам, но потом решает, что еще не настолько отчаялась, чтобы лишиться возможности любоваться видом с высоты. И здесь есть на что посмотреть: богатые районы готовятся к празднику. Торговые улицы забиты покупателями, которые спешат в низко надвинутых шляпах и с полными руками подарков в бумажных упаковках. На площадях полно продавцов с маленькими тележками, торгующих жареными каштанами и глинтвейном. В каждой витрине горят бело-желтые свечи, а бумажные украшения выполнены в виде летучих рыб.       Инеж выкраивает минутку-другую (но не деньги), чтобы послушать, как небольшая группа детей, выстроившись в аккуратный ряд перед их школой, поет праздничные песни, в то время как их учителя собирают деньги с прохожих.       Бочка и Обручи, конечно, такие же яркие, как и всегда, и даже более оживленные, чем обычно. Игорные залы и дома развлечений привлекают больше посетителей с наступлением темноты и в сезон, когда закрывать лицо – вполне разумное занятие. Инеж следит глазами за людскими потоками, выделяя цвета банд, мрачные и черные. Ищет того единственного человека, которого всегда окружает пустое пространство, какой бы плотной ни была толпа.       К тому времени, когда Инеж оказывается на особенно скользкой и покатой крыше над служебным входом в "Клуб Воронов", она успевает промокнуть до нитки и уже готова сдаться и отправиться прямиком в Клепку, чтобы ждать Каза там, где бы он ни был в настоящий момент. Он, вероятно, уже знает, что она вернулась в город, так что вполне возможно, хотя и не особенно вероятно, что он остался у себя. Сейчас у него есть люди, которые выполняют большую часть его грязной – и не очень – работы, но он все равно следит за всем, следит за руками своих сотрудников и проверяет все цифры.       "Мне нужно держать их в тонусе, Инеж", – повторяет голос Каза у нее в голове. – "Я не могу позволить себе стать толстым и ленивым, как Хаскелл или Роллинз".       Она возмущенно фыркает и спускается чуть ниже, удерживаясь прямо над переполненным водоотводным желобом, и ищет место, чтобы перепрыгнуть на соседнее здание. Под ней высокий мужчина – какой-то сотрудник клуба, с которым она лично не знакома, – похоже, наслаждается курением, подняв воротник. По привычке она бросает на него внимательный взгляд. В его позе есть что-то особенное; в том, как он беспокойно переминается с ноги на ногу, в том, как нервно оглядывается по сторонам…       Задняя дверь открывается с таким грохотом, что Инеж вздрагивает. Мужчина роняет сигарету и отступает на шаг, на его лице отражается ужас.       Каз величественно вышагивает наружу, закрывая за собой дверь, и не выказывает никаких внешних признаков дискомфорта из-за мокрого снега, который теперь облепляет его шляпу. Он выглядит как обычно стоически и угрожающе, в своем темном пальто, плотно облегающем плечи. В своих адских черных перчатках, без подкладки даже в холодное время года, и серебряной тростью, которую все в Бочке узнают по звуку.       Инеж наслаждается его видом. С ним все в порядке. Хромает немного сильнее обычного, но при таком холоде это вполне ожидаемо. Он жив и здоров и занят своими делами.       Второй человек поднимает руки, словно защищаясь, и что-то говорит, но его слова почти не слышны за воем ветра и снегопадом. Инеж вытягивает шею, чтобы взглянуть на фасад здания; к тому времени, как она оказывается внизу, на подоконнике заколоченного окна соседнего здания, голос уже не произносит слова, а скорее хнычет, торопливый, приглушенный и полный отчаяния.       – Босс, я клянусь, не было никаких разговоров, вообще никаких, ты можешь спросить...       – Ну, мне не нужно никого спрашивать.       Со своей новой позиции она по-прежнему не видит лица Каза, но может лучше слышать его хриплый голос, холодный как лед и такой же колючий. Инеж улыбается про себя – как и ожидалось, в такую погоду он будет невыносим.       – Я думаю, тебе стоит поберечь время ради нас обоих и перестать притворяться, Андерс.       – Нет никакого притворства, босс, умоляю тебя...       – О, заткнись.       Инеж замечает только вспышку серебра, когда трость описывает в воздухе изящную дугу, подсекая Андерсу ноги. Тот падает и пытается подняться, но Каз слишком быстр; он наступает ему ботинком на затылок, прижимая лицом к брусчатке.       – Важно другое: хотел бы ты последовать за твоим дорогим, преданным другом Йонасом? Ты тоже недоволен своим положением?       Каз выглядит скучающим, но Инеж не думает, что ему скучно на самом деле. Теперь заниматься такими делами лично не соответствует его статусу, так что, без сомнения, ему это просто нравится, нравится, как закипает кровь, когда люди чуть не описываются при виде него. Инеж тоже не скучает. Она напряжена, не сводит глаз со спины Каза, прислушиваясь к его голосу, истекающему ядом.       Прошло много времени с тех пор, как она в последний раз видела его таким. Она почти забыла, как это выглядит – почти забыла.       Умом она понимает, что это тот самый Каз, который поцеловал ее в лоб, когда она уходила от него в последний раз, нежно, словно боясь раздавить яичную скорлупу. Но так трудно совместить человека, сохранившегося в ее памяти, с тем, кого она видит сейчас.       У образа Грязных Рук есть свое предназначение, и Каз использует его для достижения своих целей; Инеж знает это уже много лет. Но это первый раз, когда она задумывается о том, что он, возможно, создал отдельный образ и специально для нее; возможно, он играет какого-то нежного незнакомца, когда они остаются наедине, надеясь использовать эту новую роль для получения каких-то выгод.       Проблема в том, что Каз совсем не нежный незнакомец. Может, он и не Грязные Руки, не это существо, наполовину выдуманное, наполовину легендарное, но тот, кого она сейчас видит внизу – человек, которого она встретила первым. Который привлек ее внимание.       Жестокий, да. Но и гениальный тоже. Уверенный в своей гениальности.       Андерс стонет от боли. А затем, когда Каз придавливает кончиком трости тыльную сторону его руки и переносит на нее свой вес, стон превращается в крик.       – О, прости, – передразнивает его Каз с притворным беспокойством. – Приношу свои глубочайшие извинения. Ты собираешься говорить или нет?       В ушах Инеж раздается звон, заглушающий ответ Андерса. Голос Каза гремит у нее в голове. Она, едва дыша, наблюдает за тем, как он совершает насилие с той же смертоносной элегантностью, с какой сдает карты и орудует отмычками. Он самонадеян. Самоуверен до абсурда.       Она может вспомнить все переговоры, все взломы, все ограбления, когда в самые опасные моменты она оглядывалась на него и не видела ни сомнений, ни внутреннего смятения, ни паники. Каз всегда непоколебимо доверял ее работе. И Инеж тоже всегда могла ему доверять. Если он обещал ей вознаграждение, то всегда выполнял это обещание. Без исключений.       Андерс снова что-то говорит, его голос напоминает жалобный скулеж собаки, умоляющей не бить ее, но затем он переходит в резкий крик боли. Сверху, прижавшись к холодным камням здания, Инеж наблюдает, как Каз отталкивает ногой тело громилы, обмякшее и обезображенное вывихнутым плечом. Мужчина чуть ли не вдвое крупнее Каза, и все же он лежит у его ног, беспомощный, как ребенок.       Инеж чувствует жар на своих щеках, на шее. Ее дыхание порождает короткие, быстро исчезающие клубы белого тумана. Она непроизвольно сжимает бедра, и в ее голове что-то щелкает.       О. ***       В норме Каз был бы приятно удивлен, обнаружив Инеж у себя на чердаке сразу после прибытия. Но сегодня ему почти хотелось, чтобы она сначала отправилась в особняк Ван Эков, приняла там ванну и, возможно, даже осталась на ужин. Дала ему время собраться с мыслями, прежде чем они встретятся лицом к лицу.       Но, конечно, не тут-то было.       Он задерживается на мгновение в коридоре, вдыхая и выдыхая, сжимая и разжимая кулаки. Очень жаль, что она увидела, как он разбирается с Андерсом. Откровенно говоря, чертовски хреново. Если он рассчитывал на удачный вечер, то может сразу распрощаться с надеждой, потому что нет ни единого шанса, что его встретит что-то, кроме укоризненного взгляда Инеж. И даже если она не разочарована в нем – Каз уже давно отказался от попыток разобраться в запутанной паутине морали сулийки, которая делает одни порочные поступки понятными ей, а другие неприемлемыми, – то в любом случае ей, конечно, не нужно напоминать о том, кто он такой, и как мало у него прав прикасаться к ней.       Каз старался не освежать некоторые ее воспоминания. У него так хорошо получалось держать ее подальше от своих темных делишек, что он даже начал испытывать робкую надежду, что Инеж все забудет и начнет отношения с ним с чистого листа. Что она почувствует себя достаточно комфортно, в достаточной безопасности, чтобы приветствовать его прикосновения и наслаждаться ими, а не просто терпеть.       Она больше не вздрагивает, не исчезает. И он больше не боится прикосновения к ее коже. Мысль о том, как многого они достигли вместе, согревает и кажется сладкой, как карамель. Но все портит тот неотвратимый, неизбежный факт, что весь этот грандиозный прогресс свелся к тому, что теперь Инеж просто лежит под ним, с усталой улыбкой, легко скользя руками по его плечам, и его охватывает ужасное чувство чего-то недостающего, от которого невозможно избавиться.       Но они могут попробовать еще раз. Он может… Каз не знает, что именно. На данный момент он так и не придумал, как играть в эту игру и как изменить ее исход. Но, конечно, он может попробовать. В конце концов, последние несколько лет он только и делал, что пробовал снова и снова, даже если в итоге ему нечем похвастаться.       Даже если иногда он думает, лежа в своей постели, одинокий и разбитый, что, возможно, время, которое он провел в невольной изоляции от других людей, что-то в нем необратимо сломало. Что, как и его нога, это никогда не заживет, и его прикосновения никогда не принесут ничего, кроме боли, как бы он ни старался смягчить их, сделать нежными.       А теперь этот чертов Андерс и вся эта гребаная клоунада. Как будто они не могли выбрать лучшего времени для своего фарса с захватом власти.       Успокойся, Каз.       Он открывает дверь.       Печка жарко топится, и Инеж, свернувшись калачиком в кресле перед ней, с некоторой тоской смотрит на пламя. На ней свободная зеленая блузка, а волосы распущены и покрывают плечи подобно траурной вуали. Невольно Каз замечает, что они все еще слегка влажные, мерцающие темнотой; это отвлекает его настолько сильно, что он на секунду дольше возится со своей шляпой, что, конечно, не остается незамеченным.       Взгляд Инеж медленно перемещается на него, и по ее лицу ничего нельзя прочитать, когда она говорит:       – Привет, Каз.       – Как дела, Инеж? – спрашивает он как можно небрежнее, снимая пальто, чтобы повесить его на крючок у двери. – Наслаждалась прогулкой?       Она не отвечает, но, с другой стороны, Каз этого и не ожидал. Он замечает брызги крови Андерса на своем ботинке и морщится.       – Может, мне стоит спросить тебя, – говорит Инеж так резко, что Каз переводит на нее взгляд. – Понравилась ли тебе прогулка.       Конечно, он знал, что так и будет. Каз делает глубокий вдох, чтобы успокоиться.       – Прости, – выдавливает он сквозь стиснутые зубы. – Тебе не нужно было этого видеть.       Что-то живое вспыхивает в ее карих глазах, какая-то искра, хотя лицо остается непроницаемым. Она слегка наклоняет голову.       – Видеть, как ты занимаешься своими делами? Разве это не то, что ты делаешь? Не то, кто ты?       Этот тон. Долбаный моральный упрек. Как у школьной учительницы, словно он ребенок под ее опекой, а не взрослый мужчина.       Но все же Инеж здесь. И он так сильно скучал по ней, когда ее не было. И она такая красивая, теплая от огня, ее кожа и глаза ярко подчеркиваются зеленым фоном блузки. Каз едва сдерживается, чтобы не положить голову ей на колени и не попросить ее погладить его по волосам.       – Ты же знаешь, что это не то, кто я, Инеж, – Каз опускается в кресло напротив нее. Печка раскалена, и напряжение в его мышцах ослабевает. У него ужасно болит колено, как всегда, когда становится холодно, но эту боль легко переносить, когда он может вытянуть ногу перед огнем, – но это сложно.       Он старается, чтобы его голос звучал мягко и успокаивающе. Старается показать ей, что он не хочет ссориться. Насколько это в его силах, как бы фальшиво это ни звучало. Но, к его изумлению, Инеж вздрагивает.       – О, неужели? – спрашивает она, и между бровями появляется легкая морщинка. – Все это просто отговорки, чтобы спустить старого доброго Грязные Руки с поводка.       – Он служит и тебе, если я правильно помню, – раздраженно выпаливает Каз в ответ, прежде чем успевает остановиться. – У тебя нет с ним проблем, когда можно использовать его для своей любимой вендетты.       Щеки Инеж слегка темнеют от румянца. Проблема всех попыток не злить Инеж заключается в том, что она такая чертовски красивая, когда злится.       – Иногда ты бываешь таким придурком, Каз, – фыркает она.       – По мнению многих людей, это монументальное преуменьшение, дорогая.       Какое-то мгновение они смотрят друг на друга, потом оба вдруг съеживаются на краешках кресел. Лицо Инеж непроницаемо, и Каз охотно заплатил бы бриллиантами и золотом, чтобы узнать, какие мысли крутятся у нее в голове. В линии ее плеч чувствуется напряжение, которого он не ожидал, и это тоже сильно ранит.       – Так что, у тебя теперь внутренние проблемы? – спрашивает Инеж, и ее голос остер, как лезвие ножа. – Проблемы с управлением? Я помню, ты говорил мне, что у тебя все под контролем.       Каз медленно наклоняется к ней ближе, упираясь локтями в колени. Ладно. Если она хочет играть так, то кто я, чтобы ей отказывать.       – У меня не было бы проблем с управлением, – усмехается он, – если бы в моем распоряжении был компетентный паук.       Это удар ниже пояса; настолько подлый, что лицо Инеж на мгновение вытягивается, а глаза расширяются от шока, словно Каз только что влепил ей пощечину. Он открывает рот, собираясь извиниться, взять свои слова обратно, но Инеж поднимается на ноги одним плавным движением, ее волосы водопадом стекают с плеч, и она вся пылает.       – Прости, – говорит она, – что у меня есть жизнь и какие-то амбиции, кроме служения тебе.       – О, но все хорошо, когда я служу тебе? – Каз не замечает, что тоже встал. Он просто оказывается перед Инеж, смотрит в ее темные глаза, и его кровь закипает. – Когда я всегда здесь, к твоим услугам, помогаю, чтобы ты снова могла уплыть Гезен знает на сколько? Если мои методы кажутся тебе такими отвратительными, то очень жаль, дорогая, но именно они помогают тебе выполнять свою работу, и, разумеется, Гезен избавь меня от каких-либо амбиций, кроме содействия тебе.       – Я была в твоем полном распоряжении годы, – возмущенно выдыхает Инеж, и ее грудь бурно вздымается. – Ты обязан мне такой же любезностью.       – И это было так ужасно? – Каз наклоняется к ней, чтобы их глаза оказались на одном уровне. – Работать со мной?       – Мой босс был настоящим подонком.       – Ну зачем так сурово отзываться о бедном Хаскелле? В худшем случае я бы назвал его старым дураком.       Инеж высоко поднимает голову, выпятив подбородок, и кончики их носов почти соприкасаются.       – Я имела в виду моего настоящего босса.       Кровь приливает к его голове от ее тона, и в глазах темнеет. Это было так много раз. Так много ночей здесь, на этом чердаке, он сидел за письменным столом, а Инеж – на его подоконнике. И их разговорам не было конца.       Оглядываясь сейчас назад, он думает, что, должно быть, влюбился в нее тогда, где-то в промежутке между этими вечерами, между сотнями ночей, сливающихся в одну. В промежутке между одной работой и другой, одной слежкой и другой, одним планом и другим. В этой самой комнате.       Конечно, он и был ее настоящим боссом. Каз думает об Инеж, более молодой и усталой, стоящей перед его столом с прямой спиной. На ней прежний наряд Призрака, резиновые тапочки, на голове шарф. Она всегда в его распоряжении.       Каз не может притворяться, что ему не нравилось, когда она подчинялась его воле, выполняла его приказы. Доверяла ему всем своим чистым сердцем.       – Это не мешало тебе приходить сюда снова и снова без приглашения. Возвращаться, как почтовому голубю, в мои руки, – хрипло возражает он.       Ее глаза расширяются, так что зрачки поглощают теплый карий цвет радужной оболочки. Она с трудом сглатывает.       – Как будто тебе это не нравилось, – говорит она так тихо, что Каз едва ее слышит. Она приподнимается на цыпочки, грациозная и быстрая, но Каз все равно ее опережает; он обхватывает руками ее лицо, держит за подбородок, и она ахает.       – А что, если нравилось? – спрашивает он и, замерев, наблюдает, как она прижимается к его ладоням, приоткрыв рот, словно для поцелуя, который так и не происходит. Между ними остается лишь узкая полоска пространства. – Что, если мне нравилось приказывать тебе?       Она прикусывает зубами нижнюю губу, а потом снова отпускает, влажную и блестящую. Они так близко, что Каз чувствует каждый ее вздох, каждую дрожь. Чувствует, как она двигает челюстью под его пальцами.       "Ей это нравится", – внезапно проносится у него в голове с силой урагана, – "Она не исчезла, и ей это нравится".       Он проводит большим пальцем по ее губам, и Инеж вздыхает, нежная и прелестная, и она все еще здесь. В ее глазах вспыхивает пламя.       – Если хочешь, чтобы я подчинялась, – шепчет она, – то тебе придется меня заставить.       – Очень хорошо, – соглашается Каз, и их слова сливаются воедино, как два камня, высекающие искру, а затем его рот накрывает ее, проглатывая ее вздох.       Он больше не дышит. Не думает. Не спрашивает. Ему тепло и сухо, и она здесь, с ним; он не отпустит ее.       Каз обхватывает ее руками за талию, притягивая ближе, всем телом прижимая ее к себе; руки Инеж тянутся вверх, чтобы обвить его шею, и, без дополнительных размышлений, он поднимает ее; Инеж что-то бормочет ему в губы, какие-то протесты, которые он находит неуместными. К черту его ногу.       Он жадно впивается пальцами в ее бедра, покрывая поцелуями ее шею. Ее пульс учащается под его губами; он пятится назад по чердаку и думает, что может умереть, если она сейчас отстранится.       Но она не отстраняется, а вместо этого обхватывает его ногами, крепко держась за него, вцепляется в воротник его рубашки. Она такая теплая, что ему кажется, будто его руки обжигает огнем.       Когда Каз упирается бедром в край своего старого письменного стола, хранимого из-за какой-то странной сентиментальности, в которой он никогда бы не признался, он разворачивается и отпускает Инеж; она падает на столешницу и вскрикивает от неожиданности, раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами, с растрепанными волосами. Прекрасное видение. Мечта.       Каз, тяжело дыша, придвигает к себе стул и садится напротив нее. Так же, чуть возвышаясь над ним, она сидела на его столе, прямо на том месте, куда он обычно складывал свои книги, гроссбухи, все эти чертовы бумаги, которыми он старался отвлечься от мыслей о ней.       – Инеж, – цедит он сквозь стиснутые зубы, – что это было?       Она проводит руками по волосам, убирая их с лица. Ее глаза такие дикие, такие горящие, что Каз с трудом ее узнает.       – Это была... проверка, – выдыхает она, – рабочей гипотезы.       – Что, черт возьми, ты имеешь в виду? – невозмутимо спрашивает Каз, но она просто смеется; это больше похоже на тихий выдох, чем на настоящий смех, но он не может не видеть, какой счастливой она выглядит. Все раздражение, весь гнев исчезли. Только это счастье.       Только это – покрасневшие щеки и приоткрытые губы, ее взгляд, устремленный на него. Каз уже видел этот взгляд, вот только не у Инеж.       Взгляд, полный желания.       – Мне было интересно, – говорит она, – почему это на самом деле не работает. У нас с тобой, когда я так сильно хочу тебя. Но теперь я знаю.       Положив ладони на стол, она подается вперед, ближе к нему. Теперь Каз мог бы коснуться ее ног, если бы захотел. Мог бы раздвинуть ее бедра.       Когда я так сильно хочу тебя, отдается ее голос у него в голове.       – Это потому, что это был не ты, Каз, – говорит Инеж и снова издает этот полу-смешок, полу-выдох. – Почему ты пытался притвориться кем-то, кем ты не являешься? Я знаю, кто ты.       У него кружится голова, а во рту пересыхает.       – Разве ты только что не сказала, что я подонок? Я думал, ты хотела, чтобы я был другим, – наконец возражает он. – Без доспехов или вообще никак?       – И это – ты без доспехов? – парирует она. – Или ты просто играешь кого-то, кто, по-твоему, может мне понравиться?       Каз не может поверить собственным ушам.       – Разве ты не хочешь, чтобы я был добр к тебе, Инеж? – спрашивает он озадаченно. – Я... люблю тебя. Разве не так относятся друг к другу любящие люди? По-доброму?       Он хотел бы, говоря ей это, не чувствовать, как каждый раз у него разрывается сердце. Но это ощущается так же, как и звучит: как что-то уродливое и грубое, вырванное из какого-то влажного и темного уголка внутри него.       Но Инеж, кажется, не возражает; ее нахмуренные брови немного разглаживаются, уголок рта подрагивает. Она качает головой.       – Я влюбилась в тебя не потому, что ты был добр ко мне, Каз, – говорит она. – Наверное, это говорит о моем ужасном вкусе, но ты был настоящим ублюдком по отношению ко мне, и я все равно хотела тебя.       Каз просто пялится на нее, и у него кружится голова, когда он пытается осознать, какой оборот только что принял разговор. Все те случаи, когда она исчезала в его руках, словно проворачивая свой собственный волшебный трюк. И все те случаи, когда она оставалась, и из этого все равно ничего хорошего не выходило. Она же не может подразумевать, что виной всему была его нежность. Конечно, Инеж заслуживает нежности. Больше, чем кто-либо другой, кого он встречал.       Но, возможно, бормочет какой-то тихий и лукавый голос в его голове, если бы она хотела нежности, то выбрала бы другого мужчину.       – Так ты хочешь… Грязные Руки? – он растягивает слова, прощупывая почву, но Инеж только вздыхает, качая головой.       – Нет, Каз, – улыбается она терпеливо и безмятежно. – Я уже говорила тебе. Я хочу тебя. Грязные Руки и все прочее, что ты из себя представляешь.       На мгновение наступает тишина, и они замирают, словно насекомые, пойманные в ловушку в янтаре. Каз обдумывает ее слова. Он думает о том, что она видела сегодня, о том, каким он был – жестоким, да, но не выходящим за свои обычные рамки. Раздраженным. Он делал то же самое, что делал годами, так часто, что теперь ему не нужно даже думать, что сказать или что сделать.       И он думает о них обоих сейчас, вместе. Как кровь забурлила в его жилах, вторя ее возбуждению. Она не исчезла, и он тоже. Как чертовски хорошо это было.       Как знакомо.       Стул скрипит, когда он откидывается на спинку, рассматривая открывшееся перед ним зрелище. Черные волосы, ниспадающие до талии, любопытный блеск в глазах. Эта дьявольская зеленая блузка, теперь перекошенная и открывающая соблазнительную полоску обнаженного плеча. Стройные ноги свешены со стола.       Он смотрит на Инеж, отвечающую ему вызывающим и голодным взглядом, и делает ставку.       – Расстегни для меня блузку, – говорит Каз. Это не просьба. Его голос звучит грубо, и больше всего это похоже на очередной приказ. Залезай на крышу, Инеж. Прикрой мне спину, Инеж. Вернись ко мне, Инеж.       Ее глаза расширяются.       – Попроси вежливо, – упрямится она, и, кровь бежит быстрее по его венам. Потому что он знает, как играть в эту игру. Они оба знают. Она действительно гений. Его умная девочка.       Каз ухмыляется.       – Расстегни для меня эту красивую блузку, дорогая. Не будь такой трудной.       – Ты думаешь, она красивая? – спрашивает Инеж, и в ее глазах вспыхивает очаровательное озорство.       – Не такая красивая, как то, что под ней, – Каз растягивает слова, и она одаривает его застенчивой улыбкой.       Он не сводит с Инеж глаз, прочно удерживая ее взгляд, даже когда она поднимает руки и начинает расстегивать пуговицы, одну за другой. Темный плотный хлопок распахивается, и Каз ожидает увидеть кожаный жилет на шнуровке, который она носит вместо корсета, и белую рубашку под ним, но там только голое тело.       Обнаженная кожа. Инеж влезла на чердак, пока его не было, и переоделась. Ждала его.       Она вдыхает и выдыхает слишком глубоко и сдержанно, чтобы одурачить его. Каз не сводит с нее глаз и жадно наблюдает, как темнеет ее взгляд, расширяются зрачки, и каждый новый выдох становится все более неровным.       Закончив с блузкой, Инеж расслабленно опускает руки по бокам и наклоняет голову, так что несколько прядей волос наполовину скрывают ее лицо.       – И что теперь? – тихо спрашивает она, и Каз уже почти готов ответить: "Просто дай мне посмотреть на тебя", потому что, черт бы его побрал, он никогда не видел ничего и вполовину такого красивого, как ее глаза и ключицы, как изгибы ее грудей, виднеющиеся сквозь распахнутые занавески из зеленой ткани. Она совершенна настолько, насколько это вообще возможно.       Но он жадный ублюдок. Ему всегда было недостаточно просто смотреть на нее.       – Подвинься ближе, Инеж, – Каз пытается казаться строгим, а не ошарашенным, что, вероятно, удается ему лишь наполовину, потому что уголок ее рта дрожит. Она все равно подчиняется, придвигаясь ближе. Теперь так близко, что их ноги соприкасаются. Так близко, что он видит мурашки у нее на груди и животе.       Каз протягивает к ней руку.       – Наклонись. Давай, у меня не целый день в запасе.       Инеж слегка наклоняется вперед, и ее щека идеально ложится на его ладонь. Когда она закрывает глаза и вздыхает, ее ресницы касаются его большого пальца.       Ее блузка распахнута, приглашая его прикоснуться, и Каз охотно принимает приглашение, просовывая под нее свободную руку и обхватывая обнаженную талию, а потом рука двигается вверх, по ребрам, пока ладонь не смыкается на груди. Инеж издает какой-то тихий, нежный звук, и ее глаза распахиваются.       – И что ты делаешь, Каз? – спрашивает она, и в ее голосе слышится легкая насмешка, но в то же время и любопытство. – Каков твой план?       Он обводит большим пальцем легкие круги вокруг ее соска, наблюдая, как он твердеет и сжимается, отмечая, как поднимается и опускается ее грудь. Он не торопится. Строит планы, точно так же, как он когда-то строил планы, как привлечь ее внимание и удержать его; как удержать ее рядом как можно дольше.       – Зачем тебе знать все подробности? – Каз и сам не знает, дразнит он ее или выжидает подходящего момента. – Ты не доверяешь мне, Инеж?       Ее глаза широко раскрыты, а кожа такая теплая.       Его прекрасный, храбрый Призрак.       – Ты знаешь, что доверяю, – шепчет она и поворачивает голову, чтобы поцеловать его пальцы. – Какой же ты самовлюбленный, Каз.       Он невольно ждет, что у него перехватит дыхание, что его тело содрогнется от отвращения. Но это всего лишь Инеж. Инеж на его столе. Это что-то новое и в то же время настолько знакомое, насколько это вообще возможно.       Его рука опускается с ее лица, обхватывая изгиб ее талии, крепко сжимая, чтобы удержать ее на месте, именно там, где он хочет.       – Позволь мне, – бормочет он. – Позволь мне позаботиться о тебе. Ты можешь пожаловаться позже, если будешь недовольна моей работой.       Теперь он играет с ее соском, перекатывая его подушечками пальцев. Она открывает рот, как будто хочет что-то сказать, но слова переходят во вздох, когда его хватка становится сильнее.       Это похоже на щелчок выключателя. Инеж прижимается к нему, дрожа с головы до ног, дыхание перехватывает, превращаясь в короткие, резкие вдохи и выдохи. Ее щеки заливает румянец, рот полуоткрыт, губы раскрываются, как лепестки цветка.       – Вот и ты, – бормочет он. – Вот так, милая. Иди сюда.       Он подтягивает ее к самому краю стола, и она позволяет ему себя направлять, гибкая и грациозная; обе его руки обхватывают ее талию, он наклоняет голову вперед, его губы находят ее шею и ключицы, ложбинку между грудями, где он чувствует биение пульса под ее кожей.       Каз прижимается лицом к ее теплой плоти, как кошка, молящая о ласке, и Инеж извивается, двигая бедрами. Он прижимается губами к нижней части ее груди, и она вздрагивает, вцепившись руками в край стола. Когда он облизывает сосок, она так красиво выгибает спину, что он отстраняется, просто чтобы посмотреть на нее.       Это похоже на гонку. Он словно пытается перехитрить своего противника, только на этот раз его противником является его собственный разум. Если он позволит себе слишком много думать об этом, он пропал.       Он скользит руками с ее талии на бедра и встает во весь рост, опрокидывая стул на пол. Инеж снова собирается что-то сказать, но он прерывает ее поцелуем, жадным и требовательным, от которого у них обоих перехватывает дыхание. Она прикусывает его губы, наполовину игриво, наполовину дико, острые зубы впиваются в его плоть; сладкая, чистая боль, смешивающаяся с желанием в его крови, подталкивает его к краю безумия.       Каз просовывает одну руку между ее раздвинутых ног – жадный вор из Бочки, который дождался своего часа, – и прижимает к ней ладонь, поглаживая ее сквозь материал штанов, отчаянно желая почувствовать, влажная ли она.       Инеж мгновенно напрягается, и его захлестывает волна разочарования. Он опускает руки и отступает назад, подальше от нее, готовый рассыпаться в извинениях.       Но, к его удивлению, Инеж резко открывает глаза и смотрит на него настороженным, ясным взглядом. Выбившаяся прядь волос прилипает к ее губам, и она выплевывает ее.       – Почему ты остановился? – спрашивает Инеж запыхавшимся голосом. – Вернись сюда.       И, конечно, были времена, когда Каз был счастливее. Чувствовал себя более победоносным. Но сейчас он не может их вспомнить.       Инеж хватает его за руку и притягивает обратно к себе между ног.       – Каз Бреккер, неужели ты бросаешь работу на полпути? – поддразнивает она, ее пальцы скользят по его телу, и ему требуется смущающе много времени, чтобы заметить, что она расстегивает его жилет, потому что он смотрит на ее губы, такие полные и влажные. – Святые, какое пятно на твоей репутации.       – Моя репутация не может быть более запятнанной, – рассеянно произносит Каз и одним резким движением дергает ее блузку, отчего та сползает с плеч. Инеж замирает, переставая дышать, когда он снова прикасается к ней; всего одним пальцем, от ложбинки на ее прелестной шее, вниз, между грудей, по животу, останавливаясь чуть выше пояса ее брюк. – Ты сама сказала, что у парней из Бочки нет хороших манер.       Он играет там с пуговицей, дергая за нее, растягивая нитку, а затем отпуская ее. Не отрывая взгляда от лица Инеж, от этих прекрасных, внимательных глаз, он снова прикасается к ней другой рукой, на этот раз двигаясь целеустремленно; пальцы прижимаются к ложбинке между ее ног, водят по ней вверх и вниз, меняя темп и давление, когда она выгибается и вздыхает.       И он повторяет все это снова и снова, одна пуговица расстегнута, затем другая, и вот его рука оказывается у нее в штанах, и она такая теплая; такие мягкие вьющиеся волосы и кожа нежнее шелка, влага покрывает его пальцы, и он слишком возбужден, чтобы даже вспомнить, что такое страх.       Прикосновения к ней никогда не становятся менее притягательными. То, что Инеж вообще позволяет ему прикасаться к себе. Но то, что она наслаждается этим так беззастенчиво, каждым резким выдохом и каждым подергиванием тела, – это совсем другой яд.       Это похоже на самый удачный из всех возможных исходов. Как афера, заканчивающаяся триумфом на всех фронтах. Как Отбросы, покидающие Хаскелла. Как Роллинз, стоящий на коленях. То же самое, но лучше, ярче, отчетливее.       Инеж сжимает его предплечья, глаза безумны.       – Каз, – стонет она.       Он чуть не щиплет себя. Это, должно быть, сон. Разве ему это не снилось? Но даже во сне ему никогда не было так хорошо.       Инеж двигает бедрами навстречу его руке, и на мгновение он позволяет ей это делать, запоминая, чего она хочет и как она этого хочет. Наблюдает, вместо того чтобы задавать какие-либо вопросы. Завороженный, он смотрит, как вздымается ее грудь и как работают мышцы ее тела. Как напряжение проходит через нее. Как она приближается к своему оргазму, прижимаясь к его руке. Каз покрывает поцелуями ее обнаженные плечи, чувствует, как она извивается, и купается в сладком удовлетворении от ее очевидного удовольствия.       А потом убирает руки.       Инеж резко открывает глаза, с ее губ срывается какой-то протест, произнесенный настолько озадаченным тоном, что Каз не может сдержать улыбку, когда отступает назад, тянется к стулу и снова ставит его вертикально. Медленно садится и вытягивает больную ногу. Смотрит на свою правую руку, сжимает и разжимает пальцы, а затем снова переводит взгляд на Инеж.       Она сжимает бедра, взгляд у нее дикий, костяшки пальцев на краю стола побелели.       – Почему ты снова останавливаешься? – скулит она. – Я в порядке...       – Я знаю, что ты в порядке, – говорит он. Наклоняется вперед и показывает ей свою руку с раскрытой ладонью; его пальцы покрыты липкой влагой. – Я прекрасно вижу, насколько ты в порядке.       Инеж густо краснеет, краска переходит с ее щек на шею, расцветает на груди. Она облизывает губы, и он не может удержаться – поднимает руку выше, почти касаясь ее рта.       – Давай, – его голос звучит так мягко, как только возможно. – Попробуй.       На секунду он боится – снова, – что переборщил. И снова, как удачливый дурак, который выиграл у казино, он ошибается.       Потому что она приоткрывает губы, обдавая дыханием его кожу, а затем облизывает его пальцы, мягко скользя розовым язычком; ее глаза искрятся озорством, когда встречаются с его глазами, уголки рта приподнимаются в легкой улыбке, полной удивления из-за его удивления, от того, как он хмыкает, потому что не может удержаться, и тогда он протягивает свободную руку и обхватывает ею ее грудь.       Он сам почти болезненно твердый.       С большим усилием он опускает руки, прислоняется спиной к спинке стула и выдыхает. Инеж качает головой, глядя на него; как капризная маленькая девочка, она дрыгает ногами, задевая ступнями его голени.       – Почему с тобой так сложно, – жалуется она, и он почти смеется.       – О, прости, ты что-то хотела? Скажи мне, – дразнит ее Каз. Она тянется к нему, пытаясь ухватиться за ткань его рубашки, но он хватает ее за запястья и прижимает их к деревянной поверхности стола. Она двигает бедрами и скулит.       – Давай, Инеж, не стесняйся. Скажи мне.       – Пожалуйста, – выдыхает она. Это самый прекрасный звук, который он когда-либо слышал, ее голос такой высокий, такой запыхавшийся. Он знает, что будет думать об этом каждую ночь, каждый день, пока ее не будет рядом. Будет думать только о том, как заставить ее сделать это снова. – Пожалуйста, Каз.       – Пожалуйста что?       Она пытается высвободить руки, но он не позволяет ей. Она пытается наклониться ближе, чтобы поцеловать его, но он держит свой рот вне пределов ее досягаемости, глядя ей прямо в глаза.       – Чего ты хочешь, Инеж?       Ему было бы неудобно вот так держать ее, если бы он не был уверен, что она знает сотню разных способов устроить ему взбучку, если захочет. У нее все еще есть один из ножей в ножнах на бедре, достаточно острый, чтобы убить его прежде, чем он почувствует боль, но Инеж и без него может нанести изрядный ущерб: ударить его коленом в подбородок, пнуть между ног, ударить головой и сломать нос. Она может целиться в его больную ногу или в глаза. Каз сам научил ее всему этому, всем этим грязным способам причинять боль и калечить всех и каждого, чьи руки она не хочет видеть на своем теле. И она выучила все эти способы наизусть.       Но Инеж не пинает его, не бьет и не режет ножом. Даже не слишком противится его захвату. Она сжимает бедра, мускулы танцуют под ее кожей, соски твердеют, а лицо открыто в таком неприкрытом желании, что Каз внезапно вспоминает все хвастовство и все грязные разговоры, которые когда-либо слышал в злачных местах Бочки. "Заставил ее умолять ", – говорили они, мужчины и мальчики, и Каз никогда до конца не понимал самодовольства в их голосах. – "Заставил ее умолять о моем члене, пока я не дал его ей".       Инеж не умоляет, и Каз не будет заставлять ее, не сегодня. Но он хочет услышать слова, прямо произнесенные ею, а не просто прочитать их по движениям ее тела или учащенному дыханию. Казу нужно услышать их, как и ей, пока длится этот момент, пока у него в руках выигрышная комбинация. Он не встанет из-за стола, пока она его не выгонит.       – Скажи мне. – Теперь Каз и сам тяжело дышит, его слова требуют ответа. Он наклоняется вперед и кусает ее за мягкое местечко, как раз там, где ее шея переходит в плечо, и она снова стонет. – Инеж, дорогая. Ты что-то хотела, а? Скажи мне.       Несколькими быстрыми движениями, не глядя, он расстегивает кобуру у нее на бедре. Клинок в кожаных ножнах он оставляет на столе, в пределах досягаемости Инеж, но она не удостаивает его даже взглядом.       Каз медленно выпрямляется. Отпускает ее запястья, чтобы раздвинуть ее бедра и встать прямо между ними. И он не знает, что произойдет в первую очередь: прижмет ли он ее к себе, нависая над ней и опираясь на руки, или она ляжет на стол, ее волосы нимбом рассыплются вокруг головы, а руки все еще будут запутаны в рукавах блузки? Это не имеет значения. Он двигается, и она следует за ним. Он направляет, и она подчиняется. В его голове нет ничего, кроме нее, как будто желание выжгло его разум дотла.       Каз стягивает с нее брюки, спускает их по ногам, оставляет их кучей на полу, и Инеж смотрит на него без возражений, ее глаза так широко раскрыты, что в них можно утонуть.       – Только скажи, – бормочет он, большими пальцами поглаживая выступы тазовых костей. Она такая влажная, что он видит, как блестят ее бедра с внутренней стороны. – Сегодня я очень любезен. – Каз втягивает в рот ее сосок, проводя языком по твердой плоти, и она снова стонет. – Я не твои драгоценные Святые. Я выполняю свою часть сделки. Награда твоя, если ты о ней попросишь.       И он не видит, когда она сдается, но чувствует это; это чувствуется в том, как она обхватывает ногами его бедра, его мастерица-акробатка, притягивая его к себе. Это чувствуется в том, как она тянется вверх и запускает пальцы в его волосы. Плавные, уверенные движения ее тела не выдают ни сомнений, ни страха.       – Пожалуйста, Каз, – вздыхает она и стонет. – Пожалуйста, трахни меня.       Его руки дрожат, когда он расстегивает пряжку ремня. Инеж тянет его за ворот рубашки, как будто хочет снять ее, но он качает головой. Все идет слишком хорошо, слишком гладко; что-то подсказывает ему, что на всякий случай у него должен остаться последний запасной вариант.       Он трется членом о ее гладкое бедро, и его мозг чуть не выливается из ушей от удовольствия. Ее ноги обвиваются вокруг него; Инеж тянет его за волосы, достаточно чувствительно, и Каз едва не смеется.       – Мы нетерпеливы, не так ли? Кто-то однажды сказал мне, – он проводит рукой по ее животу, обратно к промежности, обводя пальцами то место, которое ей так понравилось раньше. – Хорошее приходит к тем, кто ждет. Жемчужина сулийской мудрости, специально для тебя, Инеж.       Прежде чем она успевает обругать его или еще что-нибудь, он проникает в нее одним пальцем, и ее раздражение растворяется в череде вздохов. Инеж снова ерзает, двигая бедрами навстречу его прикосновениям, и когда он добавляет еще один палец и выпрямляет их (да осенит удача Гезена Нину Зеник и ее непрошеный пьяный совет), ее спина снова выгибается, отрывая тело от поверхности стола.       Каз не осознает, что сам издает какие-то звуки, пока Инеж не перемещает руки с его затылка на лицо и не тянет его вниз; пока они не заставляют друг друга замолчать поцелуями, прикусывая зубами губы друг друга, неловко и нескоординированно, слюна покрывает их подбородки, а волосы падают на глаза.       Он все еще ласкает ее, теперь сильнее, большим пальцем обводя чувствительный бугорок, и затем ее ноги напрягаются вокруг него, сильные мышцы сжимаются, когда волна удовольствия захлестывает ее, прокатываясь по всему телу. Она кончает с его именем на устах, ее губы прижимаются к его рту, ее пальцы зарываются в его волосы, и Каз дает себе обещание вспомнить это зрелище, лежа на холодных булыжниках мостовой, когда они станут его смертным одром.       – Не правда ли, – вздыхает он, – я был очень великодушен? Никогда больше не смей называть меня эгоистичным ублюдком, любимая.       Он дает ей время перевести дыхание, а затем раздвигает ее ноги пошире, убирая их со своих бедер и предоставляя себе больше пространства для маневра. Инеж приподнимается на локтях, наблюдая за ним из-под тяжелых век, рот все еще приоткрыт, щеки все еще горят.       Когда он наклоняется, чтобы поцеловать ее в последний раз, и расстегивает штаны, она сонно бормочет: ”Продолжай”, и он на мгновение переносится в бело-золотую ванную, полную пара, в страх и восторг того момента.       Но сейчас ему не страшно; он заведен до предела.       – Как пожелаешь, – шепчет он и входит в нее, положив руку ей на бедро, чтобы она не двигалась, и то, как она сразу сжимается, наполняет его мозг блаженством. – Черт, Инеж.       Ее дыхание учащается, и на секунду он видит, как она ускользает; глаза стекленеют, блестящие и невидящие. Каз резко и властно хватает ее за подбородок, впиваясь пальцами в щеку, и говорит своим самым повелительным голосом, голосом, которым руководит работой своей команды, который не приемлет ни протеста, ни противодействия:       – Вернись сюда, Инеж, – он резко входит в нее, и она моргает, глядя на него. – Не смей, черт возьми, исчезать сейчас, Призрак.       Инеж обхватывает руками его предплечья, впиваясь острыми ногтями в кожу, и кивает, сначала медленно, а затем все более уверенно.       – Я здесь, – выдыхает она. – Каз… пожалуйста.       Он не спрашивает, о чем она просит.       Он слегка двигает бедрами, меняя угол наклона, и его член погружается в нее глубже с мягким влажным звуком; она ноет в его руку, ее дыхание вырывается между его пальцами. На долю секунды он думает притормозить ненадолго, дать ей привыкнуть, но, в конце концов, он уже делал это раньше, и это никогда не срабатывало. Инеж никогда не нравилось, когда он был снисходителен к ней.       Поэтому он выходит из нее полностью, медленно. И снова вонзается с силой, как раз когда ее безумный взгляд заставляет его сделать это, как он всегда и боялся. Все его тело трепещет от удовольствия, с головы до ног.       Когда он отпускает ее лицо, она запрокидывает голову, открывая горло. Ее груди вздрагивают при каждом резком толчке, соски темные и твердые. Ее волосы разбросаны повсюду: по плечам, по столу, словно омут теней.       И Каз... Каз даже не понимает, что чувствует. Перед его мысленным взором снова встает бело-золотая ванная комната, благодарность на лице Инеж. Слова не придуманы для такого случая.       Она такая теплая. Такая мягкая. Он проводит рукой по ее телу, хватает за талию, за бедра, за грудь; от избытка прикосновений его начинает дурманить, как от бутылки виски. Она приподнимает колени, и они оба стонут, когда она сжимается вокруг него. У нее феноменально сильные ноги, но он подхватывает ее руками под бедра, удерживая на месте, на случай, если ей придет в голову передвинуть их. Это слишком приятное ощущение, чтобы рисковать его потерять.       Мысленно Каз забирает назад все неодобрительные замечания, которые он когда-либо делал о дураках, которые трахаются часами напролет, вместо того чтобы заняться чем-то полезным, или о кретинах, которые теряют голову из-за любовниц. Можно подумать, что у них между ног горшок с золотом, усмехался он когда-то. Дурак. Он был полным дураком.       Инеж снова скулит, слегка задыхаясь и пронзительно повизгивая, растрепанные волосы падают ей на глаза и прилипают ко рту. Когда Каз гладит ее, скользя пальцами по влажной плоти, она издает звук, который он не смог бы назвать иначе, чем криком. Но прежде чем он успевает им насладиться, Инеж зажимает себе рот рукой, в ее взгляде появляется застенчивость, которой Каз никогда у нее раньше не видел.       Внезапно Инеж выглядит такой невинной. Такой удивленной собственным телом и его реакцией, и это совершенно не похоже на ту женщину, которую он знает. Инеж командует своим телом, как солдатом, контролирует его. Быть тем, кто разрушит этот контроль…       Каз отводит ее руку от лица.       – Ну нет, ничего подобного, – он насмешливо прищелкивает языком и ускоряется. – Всегда такая тихая, такая собранная. Дай им услышать тебя, куколка. Дай им знать, зачем ты здесь.       Он смещает хватку с нижней стороны ее коленей вверх и надавливает, прижимая ее согнутые ноги к плечам. С глубоким стоном она открывается, словно дверца сейфа, которая щелкает в нужный момент, и его член погружается в нее еще глубже. Инеж с глухим стуком опускает голову на стол. Ее веки подрагивают, снова и снова, как будто она хочет продолжать смотреть на Каза, но не может держать глаза открытыми. И она громко стонет. Впервые с тех пор, как Каз ее встретил, его тихая, беззвучная Инеж издает столько шума, что ее слышно на два этажа ниже, и он никак не может насытиться этим. Не может перестать прикасаться к ней, извлекать из нее все эти звуки, все дольше и дольше оттягивая собственное освобождение, прилагая всю свою немалую волю, просто чтобы продолжать трахать ее, просто чтобы продолжать слышать эти стоны.       Что-то внутри него сжимается с каждым толчком, все туже и туже, заводя его, как часы. Он чувствует металлический привкус на языке; должно быть, он прикусил внутреннюю сторону щеки.       Ее голова склоняется набок, и их взгляды встречаются всего на мгновение; она сгибается и обхватывает рукой его запястье, ногти впиваются в его кожу с острой, яркой вспышкой боли, и Каз едва не падает вперед, неловко наступая на больную ногу. Он хватается за край стола, но, прежде чем успевает сделать что-либо еще, Инеж внезапно сжимается вокруг него, трепеща, и на секунду он не слышит абсолютно ничего, кроме белого, глухого звона в ушах, пока он кончает, и кончает, и продолжает кончать, все его тело напрягается так сильно, что это почти причиняет боль.       Он чувствует, что падает, колени подгибаются, спина прогибается; дерево стола стонет. Инеж издает какой-то звук, потом еще, и еще. Когда Каз чувствует ее пальцы на своем лице, убирающие со лба потные волосы, он понимает, что она смеется.       Со смущающей честностью он осознает, что если бы умер здесь и сейчас, все еще находясь внутри Инеж, чувствуя ее руку на своей щеке и слыша ее смех, звенящий у него в ушах, он умер бы действительно очень счастливым человеком. ***       Каз, весь красный от напряжения, опирается на руки и приподнимается над Инеж. Она наклоняет голову, чувствуя себя невероятно мягкой и довольной, и лениво замечает, что краска спускается по его шее, исчезая под рубашкой. Жаль, что он не снял ее, но, может быть, в следующий раз снимет.       В следующий раз. Она снова чуть не смеется. Она не может вспомнить, когда в последний раз была такой... такой легкомысленной, как сейчас.       Инеж слегка покачивает ногами. Стол ужасно неудобный, грубое дерево с каждым мгновением натирает ей кожу; она почти уверена, что у нее в заднице заноза. Но ее тело кажется таким тяжелым и расслабленным, что она даже не может представить себе, как встанет прямо сейчас. В голове такое ощущение, будто она набита сахарной ватой. Все вокруг мягкое, сладкое и восхитительное.       Какая-то прядь волос щекочет ей нос, и она чихает.       – Будь здорова, – рассеянно произносит Каз, и она замирает от звука его голоса. Это все тот же его обычный скрежет, который, кажется, стал еще более хриплым, но все слова звучат как-то неправильно. Или, может, поправляется Инеж про себя, не обязательно неправильно, но просто по-другому. Мягче, каждая гласная растягивается, как капля меда, медленно стекающая с ложки. "Р" раскатисто дребезжит.       – Каз. – Инеж опирается локтями на стол и приподнимается, чтобы лучше видеть его лицо. – Это был твой лижский акцент?       К ее удовольствию, он краснеет еще сильнее, кончики его ушей становятся темно-красными и явно горят.       – Не будь смешной, Инеж, – говорит Каз, но затем снова смотрит на нее, размышляя. И с каким-то озорным блеском в глазах добавляет в той же странной манере: – Я тебе не какая-то деревенщина, детка.       Инеж прикусывает губу, безуспешно пытаясь сдержать улыбку.       Она отрешается от всего этого, от всех мелких ощущений, затопивших ее, и сосредоточивается только на Казе, который стоит прямо перед ней, весь розовый от румянца. Смотрит на нее горящим взглядом и говорит с ней как мальчик, которым он когда-то был и который все еще живет в нем.       С ней все в порядке. Она в безопасности. Они здесь, вместе.       – Скажи так еще раз, – выдыхает Инеж. – Пожалуйста.