9. Он проиграл. Они оба проиграли.

      Организация осеннего бала оказалась не таким уж и легким занятием, особенно для этих двоих. Реджина, привыкшая, что её слово — закон, столкнулась со стеной упрямого, почти физического равнодушия. Родрик не спорил — он просто отмахивался. Его предложения были такими же мрачными и угловатыми, как и он сам: черные шары вместо золотых, мерцающие гирлянды-паутины, звуковая система, которая, по его словам, «вывезет любой треш, даже твою попсу».       — Роскошь, Хэффли, — отчеканивала Реджина, презрительно оглядывая его эскиз, больше похожий на план захвата подземелья. — Это когда глазам больно от блеска, а не когда хочется зажечь факел. — И когда смотрела на закатанные глаза Хэффли, продолжала: — Ты этого совсем не понимаешь.       — А ты не умеешь веселиться, — парировал он, не отрываясь от своего блокнота. — Твой идеальный бал — это как картинка из каталога: все прилизано, все улыбаются в тридцать два зуба искусственными улыбками и боятся пролить пунш на галстук. Смертная тоска.       Их диалоги напоминали перестрелку. Реджина метила в его происхождение, в эту раздражающую простоту, которая граничила с бедностью. Родрик бил по её главному оружию — по контролю, намекая, что за блестящим фасадом скрывается патологическая неспособность расслабиться.       Но в этой войне случались и странные перемирия.       Например, когда Луи из комитета, вспотев от вдохновения, предложил для главного танца какой-то странный рэп. Реджина медленно перевела ледяные глаза с Луи на Родрика. И поймала его взгляд. В его карих глазах — обычно таких скучающих — мелькнула точно такая же бездонная насмешка. Не надо было слов. Их взгляды столкнулись на доли секунды, высекнув искру молчаливого согласия: «Это полный ужас». Уголок её рта дрогнул. Он хмыкнул, едва слышно. И этого было достаточно, чтобы напряжение в ее плечах ушло, сменившись теплой волной общего презрения к идиотизму окружающего мира.       А позже, когда школа к вечеру затихала и только они двое оставались в актовом зале, заваленном рулонами бумаги и коробками, что-то смещалось. Воздух переставал быть колючим. Родрик, ковыряясь в проводах колонки, мог рассказать какую-то абсурдную ситуацию про своего младшего брата или съязвить по поводу завуча так метко, что у Реджины вырывался смех — не тот звонкий, демонстративный, каким она смеялась с Баунти, а короткий, хрипловатый, настоящий. Она ловила себя на мысли, что ей легко. Что тяжёлый свинец её привычного настроения, эта вечная готовность к атаке, куда-то испаряется в его присутствии.       И это её пугало. Пугало настолько, что она тут же втягивала голову в плечи, леденела, снова становясь «Реджиной Джордж» — неприступной, высокомерной, идеальной.       Но именно эта маска и бесила Родрика больше всего. Ему, видевшему, как она может расслабиться, как её глаза оживают в споре, как она по-настоящему смеётся, — невыносимо было наблюдать, как она снова заковывает себя в этот блестящий, бездушный панцирь. Родрику, как ни странно, хотелось сковырнуть этот лак, чтобы увидеть под ним трещинки, жизнь, настоящую — неидеальную, колючую, живую. Ту, что мелькала в те редкие секунды, когда она забывалась.       Но в один вечер, за пару дней до мероприятия, случилось то, после чего Родрик и Реджина не могли больше смотреть друг на друга. Всё начиналось слишком хорошо. Уставшая от бесконечного контроля, Реджина впервые за всё время согласилась на его авантюру. Он увёл её в ту самую подсобку, где месяц назад они впервые оказались наедине. Воздух пах пылью и старой краской. В полумраке, освещенным лишь слабым светом фонаря с улицы, она наблюдала, как его пальцы, ловкие и небрежные, скручивали косячок. Это было вне её правил — вне всех правил. Но школа была пуста, охранник спал в своей каморке у телевизора, а усталость звенела в висках тягучим свинцовым звоном. Когда он протянул ей самокрутку и щёлкнул зажигалкой, она, не дрогнув, вдохнула первую горьковатую затяжку.       — Родрик Хэффли — дилер, — выдохнула она дым с усмешкой.       — Это просто косячок.       — Как тебя вообще в школу с этим пускают?       — Не меня, — ухмыльнулся он в ответ, поджигая свой. Вспыхнувший огонёк на мгновение осветил его скулы и насмешливый прищур.       — Так у тебя поставщики не только с украшениями к балу?       Родрик засмеялся, в полутьме смотря на девушку дурманящим взглядом.       — Ты ещё многого обо мне не знаешь, Реджина Джордж.       Дым висел в тесном пространстве, стирая границы. Она хотела парировать, продолжить эту странную, лёгкую игру, но рука нащупала в кармане телефон и Реджина на всякий случай решила в него заглянуть. Экран осветил её лицо холодным синим светом: 5 пропущенных от Бонни — девушки из комитета, которая оставалась в зале, когда они по отдельности его покинули. В ту же секунду телефон завибрировал снова.       — Что? — отчеканила Джордж.       — Родрик с тобой?       — Конечно нет, — она автоматически вскинула взгляд на него. Он стоял, прислонившись к стеллажу, и медленно выдыхал дым, разглядывая девушку. — Я без понятия, где этот болван.       На лице брюнета появилась легкая усмешка — конечно она говорила о нём.       — Нам приехали не те шары, мы вас ждали, но никто не пришел, надо передать ему, что нужно срочно перезаказать их.       Только мгновение потребовалось её взгляду, ледяному и острому, чтобы долететь до Родрика. Он поперхнулся, и дым вырвался из его лёгких резким, болезненным кашлем. Джордж тут же прервала звонок, не дав Бонни узнать больше, чем следовало.       — Хэффли… — её шёпот был ядовит и тих. — Ты специально всё портишь?       — Что? — он всё ещё откашливался, ничего не понимая.       Она потушила о край стеллажа свой косяк, вручила парню в руку и вылетела из кладовки по направлению к актовому залу. Её каблуки отстукивали яростную дробь по пустым коридорам. Он едва поспевал. Конечно он все испортил, о чем она могла только думать?       Дверь в актовый зал распахнулась с грохотом. Полная темнота. Никого. В полутьме она пыталась разглядеть те самые злосчастные шары. Родрик, войдя следом, нащупал выключатель. Лампы у выхода замигали, разливая по залу теплое желтоватое пятно света, теряющееся ближе к сцене. И тогда, в полумраке, они увидели их.       Десятки воздушных шаров, гроздьями свисавшие с потолка над сценой. Кислотно-зелёные — цвет ядовитой плесени, дешёвой газировки, тошноты.       Реджина застыла, а потом, будто на автомате, двинулась к сцене. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустоте. Она поднялась по ступенькам и обернулась к нему. Глаза горели. Первым заговорил Хэффли:       — Клянусь, они должны были быть другими, — его руки поднялись в капитулирующем жесте.       — Ты не можешь отличить пастельно-розовый от кислотной рвоты?!       — Да не заказывал я эти уродские шары!       — Конечно! Давай спишем всё на других! Ты же ничего лучше не умеешь делать, как не делать ничего!       Её голос, обычно такой контролируемый, звенел, набирая высоту и силу. Родрик, как не самый уравновешенный человек, тоже начинал закипать от необоснованных обвинений.       — Послушай меня ещё раз, я их не заказывал! Тебе бы утихомирить свой пыл.       — Ах это мне его надо утихомирить?! У нас и так все идет через одно место! Я не могу сейчас расслабиться! Я — не ты!       Тишина на секунду поглотила её слова. А потом в его глазах что-то щёлкнуло.       — То есть, я по-твоему нихуя не делаю?       — Нет. Делаешь. И делаешь ужасно! — она махнула рукой в сторону зелёного позора. — Всё, к чему ты прикасаешься, превращается в мусор! Ты только и знаешь, как «веселиться», Родрик. А вот заняться делом у тебя мозгов не хватит.       — Я стараюсь не меньше твоего!       — Где? Покажи мне! Я не вижу! — она развела руками.       — Ты бы злилась еще больше, если бы я не успевал все решать до того, как ты доберешься до этого. Я пытался сделать всё так, чтобы никто не нервничал, но тебе даже повод не нужен — ты всегда найдешь, за что зацепиться!       — То есть я истеричка?!       — О да, — его голос стал низким и опасным. Он медленно подходил к сцене. — Ты она самая. Даже хуже. Ты — неуравновешенная сука.       Она задрожала от ярости, губы побелели.       — А ты… ленивый, бездарный, ни на что не способный идиот!       — Оригинально, — скривился он. — Заметил, что с фантазией у тебя туго.       — Мудак! Убогий… недоносок! Работать с тобой — сущий кошмар!       Он не ответил. Он просто продолжил идти к ней, ускоряя шаг. Ещё шаг. Ближе к сцене. Его молчание и напряженное лицо пугало больше крика.       — Стерва! — прозвучало тихо, но чётко, когда Хэффли поднялся по ступенькам.       — Урод! — выпалила она, отступая на шаг. — Ни на что не годный плебей! Поставили вместе для этого дурацкого бала, будто я мечтала иметь хоть какое-то дело с тобой!       Он подошел ближе. Теперь их разделял только старый стол, заваленный всякими бумагами Реджины для организационных моментов.       — А ты думала, мне легко? — его голос сорвался, вынося наружу всё, что копилось неделями. — Дышать рядом с тобой — всё равно что дышать ядом! Ты контролируешь каждый мой вздох! Я ненавижу твоё самодовольное лицо! Ненавижу, как ты смотришь на меня свысока!       — Я тоже ненавижу тебя! Слышишь?! До тошноты! До желания вырвать тебе волосы!       В ярости он рванул стол в сторону. Бумаги взметнулись белой метелью и поползли на пол. Реджина, как бы не хотелось не подавать виду, от неожиданности испуганно сделала резкий шаг назад. Но теперь между ними не осталось преград. Ей некуда деться.       — А я… — Он сделал шаг вперёд, и его руки непроизвольно сжались в воздухе в порыве слепой ярости, будто он готов был её придушить, — Хочу сжать твое горло. — выпалил он, своим дыханием обжигая её лицо.       Они застыли, пронзая друг друга взглядами, в которых кипела вся невысказанная ярость этих недель. Они дышали ненавистью, этим ядовитым коктейлем из злости и невысказанного, и с каждым выдохом пространство становилось плотнее, горячее. Слова сгорели, оставив после себя только немой гул в висках и стук сердца — она не могла понять, чьего. И в этой тишине Реджина вдруг потупила взгляд вниз, но он медленно, почти против её воли, пополз обратно — от пряжки его ремня, от вздымающийся груди, ключицы, выглядывающей из-под футболки, к горлу, к подбородку… и, задержав взгляд на губах, наконец вновь врезался в его глаза. Так близко. Она видела каждую крапинку темного в и так почти черных, карих глазах, и только сейчас заметила, что в них виднеются прожилки чего-то светлого, медового, затягивающего. Она никогда на него так не смотрела, а он никогда не желал сократить эту дистанцию. Но стоя здесь, жадно вдыхая воздух, они оба нарушили свои же негласные правила. Он будто заворожённый наблюдал, как её зрачки расширяются, поглощая тусклый теплый свет. Его угольные зрачки скользнули от её ледяных глаз — к растрепанным волосам у лба, скуле с ярким румянцем, и наконец, тяжело и неотвратимо, как капля— к её губам. Он посмотрел на них так, будто видел впервые: слегка влажные, дрожащие от адреналина, неприлично близко.       Время споткнулось и замерло.       — Чёрт, — вырвалось у него хрипло, почти беззвучно. Не мольба, а констатация гибели.       И он сорвался в пропасть, наклонившись и прижавшись губами к её губам.       Первое прикосновение губ было неожиданно мягким. Податливым. Родрик поцеловал её так, как не целовал никого — с осторожной, почти исповедальной нежностью, которой в нём, казалось, не могло быть. А Реджина приняла этот поцелуй, потому что её никогда не целовали так — не забирая, а отдавая — он поцеловал без расчёта, без игры, просто потому, что иначе уже было нельзя.       Они оторвались на сломанном вдохе, не отдаляясь ни на миллиметр. Лбы соприкасались, кончики носов скользили по щекам, горячее дыхание смешивалось в одно неровное, влажное облако. Она запрокинула голову, глядя на него снизу вверх, и в её взгляде не осталось ни королевы, ни стервы — только чистое отчаяние. Готовность сжечь все мосты ради этой секунды, ради этой ошибки. Он же смотрел в ответ с тёмной, пьянящей надеждой, которая была страшнее любой ярости. В этом молчаливом диалоге взглядов не было победителя. Они оба уже проиграли.       И тогда Реджина вцепилась пальцами в его волосы у самого затылка — жёстко, почти больно — и притянула его обратно к себе. Уже не для вопроса, а для ответа. Уже не для нежности, а для настоящих чувств. Она целовала его так, как умела: властно, требовательно, без полутонов. Родрик ответил ей тем же. Их поцелуй стал глубже, жарче, в нём вспыхнули и переплавились все недели накопленного раздражения, все обидные слова, весь гнев, который они не успели высказать. Это было не примирение. Это была битва на новом языке.       Её пальцы впивались в его волосы, словно намеревалась действительно их вырвать. Его ладонь охватила её щёку, большой палец провёл по острой скуле, а другая рука сомкнулась на её плече — хрупком, почти невесомом под тонкой тканью кофточки. Он сжимал так сильно, что точно знал — завтра на этой фарфоровой коже останутся синеватые отпечатки его грубых пальцев. Доказательство. Клеймо. И от этой мысли по позвоночнику пробежала тёмная, липкая волна собственнического вожделения. Он намеренно хотел оставить свой след.       Резко, как от удара током, они разорвали поцелуй. Отдышаться не получалось — воздух врывался в лёгкие короткими, прерывистыми рывками. Они стояли, почти касаясь лбами, глядя друг на друга из-под полуприкрытых ресниц в полной, оглушающей тишине.       И тогда сознание накрыло Реджину ледяной волной. Её глаза, ещё секунду назад полные тумана, распахнулись от чистого ужаса. Она увидела его разгорячённое лицо, свои собственные пальцы, впившиеся ему в волосы, и одернулась, как от прикосновения к раскалённому металлу. В её взгляде смешались шок, страх и что-то совершенно новое — паника перед бездной, в которую она только что шагнула.       Родрик застыл, наблюдая за этой мгновенной метаморфозой. Его собственный шок был ничуть не меньше. Но прежде чем он успел что-то понять или сказать, её выражение лица снова перекроилось. Ужас и растерянность были сметены знакомой, леденящей возмущенной яростью. Взгляд стал острым, как лезвие. А за ним последовала жесткая, резкая пощечина. Щелчок ладони по щеке прозвучал в тишине зала сухо и звонко. Родрик инстинктивно дёрнул головой в сторону. Он медленно поднял руку, но не к пылающей щеке. Темные глаза метнулись к девушке. Его пальцы мягко провели по нижней губе, стирая влажный след её поцелуя.       Реджина вспыхнула — не от стыда, а от нового приступа бессильной ярости. Она резко, почти механически развернулась на каблуках и зашагала к выходу, не произнеся ни слова. Дверь через несколько секунд с грохотом захлопнулась.       Родрик не двигался. Он стоял, прислушиваясь к удаляющемуся стуку каблуков, всё ещё невесомо касаясь собственных губ. В его глазах не было ни злости, ни боли. Только глубокое, полнейшее недоумение. И тишина, наконец вернувшаяся в актовый зал, гудела теперь по-другому — густой, тяжёлой недосказанностью.       Ясно было только одно —       Он проиграл.       Они оба проиграли.