0.

För du drunknar när den ler — «потому что ты тонешь, когда оно улыбается». Редко когда Сирен оставалась в местах, где жили люди: города, страны, общины, деревни — она проезжала их, тотчас забывая об их существовании, лишь оставляя безымянные памятки на карте — единственное напоминание, что она там была. Не прельщали ей ни близость, ни любовь, ни дружба, ни семья, ни привычные человеку радости жизни; не интересовали ее ни щекотка солнца на коже, ни рассветы и закаты. Довелось ей и каждое чудо света посмотреть — и ничего не испытать при виде них. Может, однажды она знала и помнила ощущения ветра и то, как он шелестит крону деревьев, помнила звук капель дождя и журчание рек; помнила вкус свежих лесных ягод; может, когда-то ее интересовали звезды и луна, солнце и облака, и она всматривалась в небеса, падая от головокружения — небо словно обрушивалось на нее, когда она подолгу глядела в высотную даль; однако не осталось воспоминаний о тех днях в ее памяти. Только одна была страсть в ее жизни — охота; только к этому тяготело ее сердце, наполняясь сладким предвкушением азарта и погони, оно дрожало где-то под ребрами от нетерпения и удовольствия, стылого и первобытного. Холодный трепет застывал в ее груди, когда Сирен лицезрела, как жертва в свой предсмертный миг заглядывала ей в душу, как страх и неминуемое ощущение гибели окутывают их тела. Она медленно тянула тетиву или осторожно надавливала копье в их плоть, растягивая их жизнь на короткие несколько секунд, и даже ее человеческий слух мог услышать, как их пугливые сердца своим биением сотрясали мир. Миг дразнящего ожидания — и следующая за этим смерть. В детстве Сирен нравилось ловить маленьких жучков, держа их в банках, а отец учил ее держать лук и брал с собой на охоту — она помнит хвойные, густые леса, в которых шаг ступи не туда, и ты навсегда потеряешься; помнит своего первого оленя и то, как стрела пронзила его глаз. Родители ее тогда хвалили, и Сирен еще тогда поняла свое призвание. Она, будучи подростком, выбиралась в лес, училась самостоятельно выслеживать дичь и могла днями напролет проводить время вдали от дома; Сирен на хрупкой лодке выходила в открытое море, холодное и серое, и пыталась поймать монстра, о котором слагали предки уже сотню лет легенды. Она выросла, закаленная этой страстью, а, может быть, и вовсе родилась с ней, и эта страсть рвалась наружу, за пределы родного края, окруженного древними фьордами, и семьи — в конечном счете, для нее стала важна только охота. Поначалу Сирен была неразборчива, но временем, став избирательнее, ей полюбились одни конкретные существа — русалки. Они ей нравились так же, как животных любит коллекционер чучел. Русалки красивы, грациозны, сказочны и эфемерны, словно перелив морской глади под лучами закатного солнца; что-то есть в том, как человеческое переплетается с рыбьим, как чешуя сверкает на коже драгоценными камнями и жемчугом, как их нечеловеческий голос поет причудливую песню, как хищные искры, привычные и человеку, плескаются на глубине их бездонных глаз. И чем прекраснее они, тем интереснее охота — русалки очень хитры и разумны, потому их нелегко обмануть и убить. Бой с ними возможен только на мелководье или на суше — если русалка утащит тебя на глубину, можешь больше не сопротивляться, ведь твоя жизнь в тотчас обречена на скорейший, но мучительный конец: или вода проникнет в твои легкие, или русалка вопьется острыми зубами в твою кожу, поедая заживо. Однако русалки невероятно любопытные создания и с легкостью идут на контакт сами, движимые той же жаждой охоты, что и Сирен… и голодом. Но страсть Сирен начинается с момента, когда ее взгляд зацепился за жертву, и заканчивается последним ударом сердца той, а дальше вновь жизнь кажется пустой и безыдейной, пока новая погоня не поглотит ее разум. И Сирен научилась извлекать из своей страсти выгоду: русалки очень дорого стоят, целиком и по отдельности. Особо красивые экземпляры она порой не убивает и везет в город, где их уже покупают аристократы для своих домашних аквариумов в качестве экзотичной зверушки, а русалок обычных… из зубов и чешуи делают украшения, поэтому она часто сотрудничает с ювелирными лавками, русалочьи волосы же ценятся для изготовления париков, а их плавники и хвост уходят на суп в городских тавернах. Однако имеет значение цвет чешуи: серый, черный, коричневый, зеленый и синий встречаются часто, на них не так много спроса; а вот яркие оттенки желтого, розового, оранжевого, фиолетового высоко ценятся на рынке, потому что русалок с таким окрасом тяжело найти. Белый стоит еще выше, но самый редкий цвет чешуи, который может быть у русалки, — красный. Мифы и легенды гласят, что боги при их создании вшивали вместо чешуи в них рубины, а вместо кожи их тело покрыто мягчайшим шелком. Русалки, отмеченные небесами и богами, цвет их подобен небесному своду в тот редкий, особый миг, когда солнце склоняется к горизонту, окрашивая высь не в привычно желто-оранжевые, а в алые тона, словно капнула с облаков кровь. По крайней мере, так гласят легенды, но Сирен уже давно мечтает о встрече с ними, тая под сердцем сладкое и манящее предвкушение охоты на мифическое создание. И, может быть, ей улыбнулась удача. Эта деревня была одной из тысяч, и Сирен ее, как и многие другие, должна была проехать, устремляясь к своей страсти куда-то вдаль за горизонт, пока она не остановилась, прислушиваясь к разговору где-то за поворотом в тенях — интуиция охотника подсказывала, что стоит постоять, подождать немного, и что-то ценное и полезное она получит… — …я те клянусь, что видел красный хвост! Она встрепенулась, вскинув голову и тщательно вслушавшись с этого момента в каждое слово. — Пить тебе надо меньше, — ругались в ответ, — от твоей бормотухи всякое и мерещится! — Не веришь мне? Так пойдем и проверим! Зуб даю, завелось у нас что-то в озере, — человек начал говорить тише, и ей пришлось напрячь слух. — Я думаю, русалка! — Брешишь! — А люди почему, по-твоему, пропадают? Она их топит! И ест… Я своими собственными глазами хвост видел над расщелиной! Ни одна рыбина такой хвост не имеет: здоровенный, красный, как будто свинью выпотрошили… Ее сознание сразу же начало рисовать эту картину: как русалка ныряет вниз, только видны алые росчерки ее хвоста под водной гладью, пока та скрывается в пучине… и как переливаются кровавые рубины на чешуе создания, и свет отражается от камней, создавая сказочные сверкающие переливы. Она вздохнула, почувствовала, как опьянил, пленил ее азарт, как в сердце разгорелось с новой силой ее страсть, и нега накатила на нее, предвидя чудесную охоту, сладострастное ощущение слежки за жертвой, которая даже на подозревает, что исход уже очевиден. Сирен повела свою лошадь дальше, по вытоптанным тропам в лес, уходя вглубь, по скалистой земле, проросшей мхом — спустя много лет она прекрасно ориентируется на местности и может не опираться ни на карты, ни на ориентиры, просто следуя своему внутреннему охотничьему чутью. Лишь один ориентир был у нее, и она шла прямо к нему. Сирен надеялась, что деревенщине не померещилось на пьяную голову нечто, что это не игры его фантазии, а правда в том озере скрывается русалка с багряной чешуей, утаскивающая людей на дно. Лишь бы это оказалось правдой. Вскоре дорога начала уводить вверх, по склону, и Сирен услышала журчание воды — это стекал с самого верха тонкий ручей, огибая массивные камни. Она подняла голову, осмотрела вышину, и ее взгляд уперся в скалы, сквозь которые просачивались рассветные лучи, освещая лесную чащу. Прохладный, влажный воздух обволакивал тело, и ей пришлось растереть пальцы, начавшие неметь на кончиках — явление неудивительное; в горной, лесистой местности никогда не бывает тепло, несмотря на то, что лето в самом разгаре. И трава под ногами мокрая, свежая, ярко-зеленая, и пение перелетных птиц, словно издали, слышится в высокой кроне хвой, столь же зеленых, как и трава. Сирен закрыла глаза и прислушалась, отодвигая на задний план и пение птиц, и шум ручья, и храп ее лошади рядом, и завывание ветра где-то над головой… Прислушалась, пытаясь уловить знакомые звуки русалочьих песен, которыми они заманивают жертв, или характерный плеск воды, возникающий от удара сильным и тяжелым хвостом… и она услышала — тот самый плеск, раздавшийся за скалами наверху, откуда, словно с божественного престола, лился яркий, затмевающий все свет, разбавляющий лесную полутьму. Сирен привязала к ближайшему дереву свою лошадь, убедилась, что узел завязан крепко, и стала подниматься по крутому склону, стараясь ступать по сухим камням и земле — не хватало по глупости сломать что-нибудь, подвернувшись на скользкой поверхности. Добравшись до самого верха, она осторожно заглянула внутрь, проверяя территорию: это было небольшое ущелье, окруженное скалами, посреди которого простиралось округлой формы темное озеро. Сирен сразу поняла, о какой расщелине говорил тот пьяница: даже издалека она видела, что на несколько метров от берега простирается мелководье, а потом резкой обрыв в беспроглядную и глубокую бездну, занявшую все озеро… Конкретно его глубина может достигать несколько десятков, а то и сотни метров… Русалки, проживающие в пресных водах, никогда не мелочатся, выбирая место жительства — это всегда обширные водоемы, отличающиеся не только своей глубиной, но и шириной и длиной. Они никогда не будут жить в маленьких, узких речках, которые можно переплыть за несколько минут. У русалок потребность в просторе, в движении, поэтому и выбирают они места подстать своим нуждам. Но это еще не является доказательством того, что здесь обитает именно красная русалка. Может быть, любая другая, но не красная. Сирен нужно самой увидеть, удостовериться, но просто стоять здесь и ждать, когда вынырнет русалка, это пустая трата времени… ее нужно приманить. Сирен ничего не взяла с собой, кроме ножа, но ей больше ничего и не нужно — даже если бы она вознамерилась убить русалку, у нее ничего не получилось. Для начала нужно усыпить ее бдительность, доказать, что ты не тронешь ее и не причинишь вреда, и только потом можно вогнать в их трепещущие от страха сердца острие. А втереться в доверие к русалке — долгие, трудоемкий процесс, но Сирен его всякий раз смакует и растягивает, наслаждаясь ощущением, что жертва сама падает в пропасть, доверяя и подставляя свою душу на растерзание. И ее сердце само трепещет, сладко мечется в груди, пока азарт разгорается в крови… Сирен вошла в ущелье, уверенно, осмотревшись по сторонам и делая вид, что она просто проходила мимо и, углядев озеро, спустилась к нему, чтобы умыться и попить. Она осторожно подошла к кромке воды, разглядывая мелководье, усеянное мелкими, но круглыми камешками. Будет скользко… Постояв пару мгновений, она присела, зачерпнула воду — холодная, словно только-только оттаял лед — в ладони, брызнула на лицо. По поверхности пошла мелкими волнами рябь, порча спокойную до этого гладь — должно заинтересовать и привлечь русалку, заставить подплыть к поверхности. С тоской Сирен осмотрела озеро, пока наполняла уже пустую флягу, — будь вода потеплее, она бы смело уселась на обрыве, свесив ноги, с нетерпением ожидая, как кто-то протянет руку, чтобы схватить ее за пятку и утянуть вниз… она всегда в самый последний момент поднимала из воды ноги, смеясь, почти физически ощущая чужую досаду от неудавшейся охоты. Но сядь она в такую воду, то сразу же околеет — тело замедлится, не сможет вовремя увернуться, не говоря уже о переохлаждении. Странно, с отстраненностью подумала она, обычно русалки выбирают места потеплее… Сирен медленно прошлась по берегу, гуляя, задумчиво, равнодушно рассматривая природу вокруг. Наклонившись, она полоснула ножом по ладони, провела рукой по поверхности, и тонкие струйки крови лентой колыхнулись в воде, растворяясь. На кровь русалка точно подплывет поближе, потому что по опыту Сирен знает, что она очень вкусная — в напоминание об этом и о совершенной однажды ошибке служит шрам от укуса, оставленный еще очень давно. Не единожды ей говорили, что она «прелестно пахнет» и «от такого лакомства грех отказаться», поэтому ей просто нужно осторожно подойти поближе, и она точно рассмотрит перелив чей-то чешуи в темной толщи воды. Сирен медленно шагнула на мелководье, аккуратно ступив на камни, и сапоги намокли на несколько сантиметров — было холодно, но терпимо; хорошо, что она еще давно, когда решила основной целью своих охот сделать русалок, заказала сшить для нее сапоги, в которые вода не проникает. К самому краю обрыва Сирен подходить не стала — слишком высокий риск умереть еще до того, как она что-то увидит, поэтому она осталась стоять в паре шагов от зияющей бездны. Смотря на нее, Сирен почему-то показалось, что подойди она ближе, и ее водоворотом туда затянет, в самую пучину, на дно — если там оно есть. Вода была такой темной и, казалось, густой, словно чернила, даже солнце как будто не могло проникнуть сквозь эту толщь. Чем дольше она в нее смотрела, тем больше начинала кружиться ее голова, и тело как будто накренилось вперед, словно эта черная пустота тянула ее к себе. Сирен мотнула головой, сбрасывая с себя дурман, чувствуя тошноту… Иногда, подолгу лицезря водную глубину под собой, Сирен могла ощущать необъяснимые приступы нырнуть, поддавшись зову внутри себя — или что-то извне звало ее? Постояв еще немного, она не заметила больше никаких странных ощущений, а потом, когда ей начало казаться, что перестает чувствовать пальцы на ногах, Сирен нехотя отошла от обрыва лицом к нему и только на достаточном расстоянии развернулась спиной, и тогда она почувствовала на своей коже взгляд, пристальный, обволакивающий, холодный, как эти воды; словно ее заковали в объятия ледника. Она тут же обернулась, но единственное, что ей удалось рассмотреть, это момент ныряния, когда багровый и длинный хвост, мелькнув над поверхностью, скрылся в темноте, и плавник — воздушный, словно шелк на ветру — с хлопком от удара, вызвавшего волны, соприкоснулся с водой, и та обволокла его, пряча от чужого взгляда. Сирен почувствовала, как перехватило дыхание, и судорожно вздохнула, пока сердце щемило от восторга и нетерпения: ей и вправду повезло встретиться с русалкой, у которой красная чешуя! За всю историю всего пятнадцать раз удалось их поймать, учитывая, что ежегодно убиваются и продаются на рынках тысячи русалок, и вот ей выдался шанс самой испытать себя… Это будет самым ярким и красочным событием в ее жизни, непревзойденной охотой, которая, может, будет самой долгой охотой из всех, что она имела. Но то, что произойдет, определенно будет стоить всех усилий, сил и времени — да даже жизни, столь отчаянна ее страсть и стремление, зародившиеся с того самого момента, как мелькнул в черноте кровавый росчерк. Уголки ее губ непроизвольно дрогнули, приподнимаясь в холодной, безжизненной улыбке, вырезанной словно изо льда, и она бросила последний взгляд, полный предвкушения и воодушевления, прежде чем медленно выйти из ущелья, с удовольствием думая о предстоящих неделях... До этого бывшая пресной и бренной жизнь вновь обрела вкус, краски, даже ее тело менялось, наполняясь силой и энергией от эйфории, бежавшей по венам и исходящей из самого сердца или, казалось, из самой души. Кровь прольется, и она будет такого же цвета, как и чешуя этого создания, и эти воды отразят багрянец солнца на закате. Рассветало — на небе и в ней самой. Сирен спустилась вниз к своей лошади убедиться, что та осталась на месте, и, отвязав ее, стала искать место, где можно устроить лагерь — подальше от популярных, хоженых троп, чтобы не пересекаться с местными жителями. Сирен по опыту знала, что они чаще всего только мешают своим неуемным любопытством и настороженностью, тем лучше не попадаться им на глаза лишний раз, а если вдруг спросят, она им даст простой и короткий ответ — охотница. И Сирен ведь не соврет. Зайдя вглубь леса, она долго петляла средь высоких деревьев, ища подходящее место. Нашла она только тогда, когда солнце отмерило половину дня, застыв на середине небосклона. То была небольшая, ровная поляна, заросшая травой и невысокими кустарниками, скрытая от посторонних глаз толстыми стволами деревьев и развесистыми ветвями. Сирен сбросила с лошади походные мешки, а затем стала выкладывать оттуда вещи: спальник, палаточная ткань, инструменты — за долгие годы странствий Сирен научилась самостоятельно изготавливать многие предметы, полезные в путешествиях, чтобы не возить с собой целую телегу багажа. Уже привычно она разбила лагерь, поставила палатку, ободрала траву и выложила камни по кругу для кострища — все это время она просто искала, чем занять себе руки, пока ее мозг лихорадочно думал, планируя дальнейшие действия. Сейчас Сирен уже никуда не пойдет — она провела в дороге бессонную ночь, и если утром ее тело еще находилось в бодрости, то сейчас ее начинало клонить в сон. Она вернется в ущелье завтра, понаблюдает издалека, а пока Сирен думала о самой русалке: то, что она успела разглядеть в последний момент, изрядно ее поразило — не зря все-таки столько легенд о них сложено, ведь даже издалека она оценила, как благородно и богато выглядит чешуя… а вблизи? как будет сверкать на солнце? как Сирен повесит чешуйку в свою коллекцию?.. но она сильно забегает вперед. И размер хвоста — метра два? три? и какой размашистый плавник… Русалки иных цветов сами по себе мельче, или это такой крупный экземпляр? Они схожи по размерам с обычным человеком, может, вырастают чуть крупнее, но это создание словно выбралось прямиком со страниц древних мифов. Насколько оно сильнее тех, кого Сирен встречала ранее? Судя по удару хвоста, тот способен ее запросто оглушить или сбить с ног, а может, и сломать пару костей… И ее все не покидал вопрос, насколько глубоко озеро? Такое темное, холодное и словно бездонное… И в этих водах самое место не существу, что очаровывает своей красотой прохожих, а древнему монстру, что старше человечества — хотя кто знает? Но это значения не имеет: Сирен вознамерилась, во что бы то ни стало, самолично содрать красную чешую с русалочьего тела. Она отложила копье, положив рядом со спальным мешком, туда же закинула лук и колчан со стрелами, только одно оружие она оставила в ножнах, пристегнутых к седлу, — ее меч; и копье, и лук — это для охоты, для жертв, ими удобнее всего убивать во время выслеживания, но меч — меч предназначался для честного боя, когда ты считаешь противника равным себе, подстать. Сирен уже давно не прикасалась к рукояти, давно не дралась на клинках, думая только об охоте и вечному следованию своей страсти, но носит по сей день с собой меч, зная, что однажды он ей обязательно пригодится. Сирен устроилась на спальном мешке, небо ей закрывала палатка, прохладный ветер колыхал ее ткань, а солнце едва-едва заглядывало своими лучами вовнутрь. Сирен засыпала, чувствуя впервые за долгое время тепло, разливающееся от груди по телу, колыбельную ей пели лесные птицы под стрекот кузнечиков, и она провалилась в сон, и снились ей калейдоскопы алых тонов, блики на чешуе, острые когти, разрывающие ее кожу, и небо, далекое и светлое, затмевалось озерной водой, отрывавшей ее от мира живых. *** Когда Сирен проснулась, ей показалось, что прошло пару минут — солнце по-прежнему светило, отбрасывая тени в ее палатке, но к ней быстро пришло осознание, что это солнце раннее, утреннее, оттого и лучи светят теплым оранжевым светом. Тело чувствовалось отдохнувшим, но тяжелым от долгого сна — Сирен, еще лежа, размялась, потягивая мышцы, ей стало мгновенно легче. Веки ее подрагивали, щурясь с непривычки от яркого солнца, и она еще несколько минут пролежала, собираясь с силами. Она не помнила, что ей снилось, но смутные отпечатки еще мерцали под закрытыми веками, показывая ей картинки из небытия — что-то темное, красное и мокрое. Давно ей ничего не снилось… Сирен все-таки встала, вышла из палатки, осмотрелась: все было таким же, каким она оставила накануне, прежде чем уснуть; птицы пели свою неизменную песнь, а воздух был наполнен свежим запахом луговой травы, диких цветов и хвои. В лесу царило характерное и привычное для него спокойствие, тронутое только вмешательством Сирен, для которой это место станет временным пристанищем, домом на ближайшие месяц-два — но кто знает, насколько будет трудной охота на русалку? и ей придется потратить больше времени, чем обычно… Но Сирен знает, что это непременно стоит того, несмотря на то, сколько охота будет длиться: это однозначно стоит всех усилий… нет, не просто усилий — это стоит ее жизни. Она задумчиво растерла лицо, всматриваясь вверх, считывая время по положению солнца на небе — рассвет минул уже как пару часов назад. Сирен быстро перекусила сушеным мясом и дикими ягодами, пока строгала из гибкой длинной палки удочку, к которой привязала нить с крючком — еда у нее заканчивалась, но это была не проблема с учетом того, что рядом с ней находилось не только озеро, но и река. Хотя она сомневалась, что сможет что-то выловить в озере: русалки редко живут подолгу на одном и том же месте, потому что своим появлением в любом водоеме, особенно замкнутом, они меняют порядок вещей, который устоялся за много десятков лет — или даже столетий. Люди, несмотря на то, что русалки питаются ими, в основной их рацион не входят, люди — это редкий, очень вкусный и питательный десерт, в основном их пищу составляет обычная подводная живность: рыбы, раки, моллюски. И чаще всего за несколько лет русалки истощают водоем настолько, что в нем не остается ничего живого. Если Сирен правильно поняла, то эта красная русалка появилась в здешних местах недавно и еще не успела выкосить всю озерную живность, но наверняка уже ее напугала. А пугливую рыбу тяжело поймать… Но сегодняшняя рыбалка отчасти только прикрытие — Сирен хочет просто посидеть на берегу и понаблюдать с безопасного расстояния, и, может быть, ее присутствие заставит русалку появиться и заговорить с ней. Уходя из ущелья, еще вчера Сирен приметила на противоположном берегу средних размеров каменистый выступ под наклоном, что возвышался над водой чуть больше, чем на метр, и располагался близ озерной пропасти — с него можно было бы шагнуть прямо в бездну, или кто-то прямо оттуда мог бы вынырнуть, чтобы схватить и утащить с собой… но это если свободно сидеть на самом краю, а если поодаль от него, то положение казалось достаточно безопасным для наблюдения — и для рыбалки. Сирен вбила удочку в камни, подставив под нее небольшой валун, чтобы та стояла под углом, кинула рядом сетчатый мешок на случай, если вдруг рыба клюнет, и прилегла на выступ, подперев ладонью голову. Солнце, пробивающееся сквозь густые ветви деревьев, наконец начинало ласково греть ее кожу и камни, разгоняя утреннюю прохладу и морось в воздухе, и Сирен почувствовала, как теплеют пальцы. Некоторое время она лежала, прислушиваясь к звукам вокруг, пытаясь разобрать среди них что-то необычное, но над озером царила таинственная тишина, только шум небольшого ручейка разгонял ее. Даже птицы не пели, и не летали над водной гладью насекомые. Сплошная благодать — мрачная и неправильная, искусственная. Взгляд ее устремлялся в темную пучину, пока она сама оказалась поглощена бессвязными думами об охоте, об отголосках беспокойного сна, о красной чешуе… в какой-то момент Сирен захотела посмотреть чуть в сторону, на место, где дно мелководья обрывается, заполняясь чернотой — посмотрела без причины, словно просто устала глядеть в беспроглядную водную муть, а пересеклась взглядом с ним. Он казался мраморной холодной статуей, столь неподвижно он возвышался над поверхностью, что даже водная гладь оказалась нетронутой. Он лениво опирался предплечьями на каменистое дно мелководья, пристально, с прищуром смотря на нее прямым, неморгающим взглядом алых, словно рубины, глаз. Кожа его переливалась бликом шелка, почти белая, с синеватым оттенком, она казалась мягкой, сияющей словно изнутри под светом солнца, чьи лучи обрамляли его силуэт со спины, создавая неземной и сказочный образ, вокруг завитков его белоснежных волос, казалось, возник ореол, сравнимый с божественным; только багряные прорези жабр и редкие вкрапления красной чешуи оттеняли белизну его кожи, делая ее на контрасте еще светлее. Вода омывала его по пояс, скрывая нижнюю часть тела, но темнота бездны не могла спрятать яркие, бордовые, кроваво-винные пятна чешуи, мерцающие, как камнецветы… алмазы. Сирен замерла, глядя на него в ответ. Она видела множество поистине прекрасеых людей и русалок, чья красота поражала воображение, чья красота была подобна искусству — что-то нездешнее, потустороннее, духовное, но ничего из этого не могло сравниться с ним. Сирен давно не обращала внимание на внешность, все существа для нее были блеклыми пятнами, и она оценивала красоту рационально, объективно; не осталось в ее памяти моментов, когда ее мог бы поразить невероятной красы внешний вид, столь давно это было — или вовсе никогда не было. Лишь охота увлекала ее душу и вызывала трепет, но он… само великолепие и изящество, одним своим видом вызывающее восторг даже в ней, черствой ко всему миру. И в тот самый миг Сирен поняла — он станет ее самым главный и драгоценным трофеем, лучшим в коллекции, лучшим во всей ее жизни; он будет сверкать в ее памяти как золото, как рубины, как солнце, станет самым прекрасным временем, даже ветер и волны не смогли бы сточить эти воспоминания. Охота будет сладкой. Она ее предвкушала, ждала, страсть воспевала в ней, даруя смысл жизни — саму жизнь. Опасно горели в тени его холодные, колючие глаза, а Сирен в них все смотрела, утопая, и видела напротив себя не просто хищника, а жадного до азарта существа — такого же, как она. Одна охотничья суть — она все поняла, и он тоже все понял. Его губы дрогнули, сверкнули тонкие клыки под ними, и Сирен отзеркалила его оскал. А затем он резким и неуловимым движением скрылся под водой, нырнув в нее, раздался громкий всплеск, а во все стороны полетели брызги, волнами пошла поверхность, заискрившись бликами от лучей солнца; темнота быстро поглотила его, скрыв из виду. Сирен издала тихий, короткий смешок, не размыкая губ, и, оттолкнувшись, поднялась на ноги, и тело ее было пьяно от азарта и веселья. Улыбаясь, она ленивой походной пошла к выходу, а сердце отбивало каждый шаг, отдаваясь в ушах, — ее наполняло счастье, безграничное и безумное. Это была не просто охота. Это вызов. Это битва — и судьба определит победителя и жертву. *** В тот день она чуть позже спустилась к небольшой речке, бегущей по скалам, и наловила там небольших рыбешек, зажарила их на костре и еще долго выковыривала из них кости. Плюнув на это дело и оставив рыб на корм птицам, Сирен ближе к полудню спустилась в деревню, купила овощей, а в лесу выследила зайца, освежевала его и также зажарила. До вечера она расставляла силки в округе, а потом прогулялась на ночь вместе с лошадью, пока та паслась на лугу рядом с деревней. И все это время Сирен ощущался внутренний пыл нетерпения, как будто по венам, выжигая кровь, расползался огонь, туманя сознание. Перед глазами все стоял этот чýдный образ: создание в обрамлении яркого света, и чешуя, словно россыпь алых алмазов… Подстать глазам, выразительным, глубоким, словно та пропасть. И однажды эти глаза потухнут, смотря на нее в предсмертной агонии, пока Сирен будет впиваться копьем в его белоснежную плоть, а на ней выступят бусины крови, оттеняя кожу. Что за чудесная картина!.. Сирен опытная охотница, очень опытная, но она чувствует: ей придется приложить все усилия и весь свой талант, чтобы добиться успеха, потому что она имеет дело с самым сильным представителем русалочьего рода, которого ей довелось встретить — хищник, охотник. Она рассмотрела не только его красоту, но и опасность, вплетенную в него: острые прямые когти, одна пара длинных клыков, а по бокам — клыки покороче; и хвост, мощный, длинный, с наростами по бокам, которые при ударе сдерут напрочь кожу. Любая ошибка с ее стороны, оплошность, излишняя самоуверенность — ей конец. Ее кровь окрасит озеро в алое, а затем осядет на дне, и ее скелет навсегда канет в пустоту. Забытая, похороненная под толщей воды. Но у нее не будет такой участи. Никогда. Ночью Сирен улеглась спать, смотря на небо, усеянное звездами, холодными и далекими. И эта картина стояла у нее перед глазами, когда она засыпала, смешиваясь алыми пятнами, вкладывающимися в узор чешуи, зазубренной, словно бритва. Ей снилось что-то яркое, как солнце, холодное, как озерная вода, ослепляющее и выжигающее, и запах железа наполнял во сне легкие, и лишь одно она запомнила — в том сне ее рука почему-то держала меч. Следующие дни Сирен приходила на озеро, садилась на выступ и ждала, пока солнце медленно поднималось к середине неба, приближая полдень, а затем уходила, не дожидаясь ничего — поверхность была пуста, и ничьи взгляды не касались ее со спины. Впрочем, Сирен в прошлый раз даже не заметила, как он появился: ни ряби не возникло на воде, ни шума выныривания не раздалось тогда. Могла ли она так беспечно задуматься и не проглядеть его? И может ли это случиться еще раз? Но, в любом случае, следующие четыре дня он не появлялся, скрываясь где-то в темноте. А на пятый день он с ней неожиданно заговорил. Сирен, как и обычно, сидела на каменном выступе, незатейливо теребя вырванную травинку, занимая свое время в ожидании чего-то — он бы все равно рано или поздно выплыл бы на поверхность, движимый любопытством. Некоторые русалки могли неделями ее игнорировать, а затем все равно сдавались и заговаривали с ней, пытаясь убедить шагнуть в воду — поплавать. И вот наконец услышала плеск где-то сбоку вне видимости ее зрения; как мелкие волны ударяются о маленькие камни на берегу. Она даже не успела перевести свой взгляд, когда рядом раздался голос, и тон его был равнодушным и холодным. — Ты зря стараешься. Уголки губ ее дрогнули, потянулись вверх в усмешке, но она подавила ее, держа спокойное, безучастное выражение лица. — Почему? — ответила она, оборачиваясь. Он сидел почти так же, как и в день, когда впервые показался ей, только теперь лениво и грациозно подпирал пальцами подбородок. И взгляд… голодный, жадный, едва ли не остервенелый, этот взгляд пробирал ее до костей подобно ветру. Что-то дикое, первородно-необузданное, словно шторм, скрывалось под этой бархатной белесой кожей. — Потому что ты не первая, кто хочет меня убить, — он криво усмехнулся, сверкая клыками, и резко оттолкнулся от опоры, теперь зависнув над бездной. Раньше Сирен всегда скрывала свои мотивы и то, кем является, но со временем она обрела такое охотничье мастерство, что ей не нужно было больше притворяться — она стала ловушкой, а жертвы, зная это, все равно шли в капкан. К тому же, русалочья кровь, которой она окропила землю, впиталась в ее естество, в ее душу, и теперь всюду ее преследовал запах смерти, который никак не скрыть, — и русалки его чувствовали. Сирен наклонила слегка голову, жмурясь от солнца. — А что, до меня было много? — она усмехнулась. Он помолчал, не отрывая от нее глаза, а затем коротко ответил: — Достаточно. — А что ты тогда хочешь? Чтобы я ушла отсюда? — Сирен усмехнулась, вытянулась на каменной поверхности, перевернувшись на живот. — Добровольно отпугиваешь потенциальную жертву? Он коротко рассмеялся, запрокинув голову, и шея была его подобно столпу из слоновой кости; и посмотрел на нее из-под опущенных ресниц, и его красные глаза мерцали драгоценными камнями. — Разве я отпугиваю? — почти невинный взгляд, робкая улыбка. — Один мой вид протягивает всех и каждого. Нет, конечно, я не отпугиваю… — проникновенный, томный шелест его голоса раздался над озером, почти шепот. — Я просто предлагаю тебе сдаться сразу, а не оттягивать время — исход будет все равно один. Он отплыл спиной назад, его руки невесомо скользили по водный глади, поднимая небольшие волны. Сирен хмыкнула, вскинув брови в притворном удивлении. — В таком случае ты тоже зря стараешься. У меня… внушительный послужной список, — уклончиво произнесла Сирен, равнодушно пожав плечами. В этот раз он не ответил, прищурился, оставшись неубежденным. Сирен понимала, что он знал, что она никуда не уйдет, и он сам — тоже, этот разговор — просто проба, пока они лишь прощупывают почву, приглядываюсь друг к другу. Они только прикидывают, какие силки сработают, какой капкан поймает. — У тебя есть имя? — спросила Сирен. Не у всех русалок есть имена — это человеческая традиция, но некоторые русалки ею прониклись, несмотря на то, что имена им особо не нужны — живут они обособленно, одиноко, и к своему потомству равнодушны. Возможно, имя — это больше про идентичность, в которой нуждаются даже такие создания. — Ха! — он возмущенно воскликнул. — Ты меня обижаешь, дорогая, — оскалился, облизнув клыки. Он элегантным, изящным движением руки сымитировал поклон, склонив голову. — Астарион, — произнес, утопая в ореоле яркого, обволакивающего света. — А у тебя? — дразняще произнес он, подтрунивая. Она лишь прикрыла глаза, тихо вздохнув и незаметно покачав головой. — Сирен, — было ее ответом. — Кланяться не буду, — дополнила насмешливо. Астарион вновь залился смехом, искрящимся, как блики солнца на воде. — Хорошее имя для ловца на русалок. — одобрительно отметил он, просмеявшись. — А на сирен охотишься? — Нет. Они же глупые, охота на них это… — она неопределенно взмахнула рукой в попытке подобрать слова, поджав губы. —… неинтересно, — после некоторого молчания ответила Сирен. Астарион подплыл к ней ближе, но все еще держа дистанцию, бледным пятом выделяясь на фоне зияющей бездны. Темные воды сковывали его тело, пряча в мутной поверхности. — Могу только согласиться с этим… точным замечанием. Общение с ними это изрядно утомительное мероприятие, — он наклонил голову вниз, смотря теперь на нее исподлобья, и улыбка, похожая на приветливую, сползла с его лица, теперь его губы были изогнуты в подобие оскала, холодного. — Но общение с охотниками может быть даже более утомительным. Астарион неожиданно нырнул под воду, мгновенно скрываясь в ней, и Сирен подумала, что диалог на сегодня закончен, но спустя секунды он вынырнул прямо перед дней, совсем рядом с выступом, и она опасливо отпрянула назад, нахмурившись. В ответ на губах его расцвела улыбка, и что-то игривое прослеживалось в ее изгибе. — Ты можешь не увидеть и не услышать, но…— шептал он. — Я буду рядом и буду наблюдать. И ждать, когда ты совершишь ошибку… а ты ее обязательно совершишь, не сомневайся. Я уже сказал, — его ладони уперлись в камни на мелководье, и он возвысился на водой, находясь в ней по пояс, — что исход будет в любом случае один. Потому что я уже вкусил твоей крови, почувствовал. И теперь жажду вкусить тебя всю. Сирен сипло, прерывисто вздохнула, вскинув подбородок. — Звучит как вызов, — широко улыбнувшись, с неким безумием произнесла она. Астарион задумчиво скользнул по ней взглядом, а затем отстранился, отступая назад. — Я так понимаю, будешь приходить каждый день? Заняться совсем нечем? — насмешливо произнес он. — Конечно, приду. — И это весь твой план? — в голосе его прозвучал сарказм. — Просто ходить сюда каждый день? И ты думаешь, это поможет? Другие хотя бы додумывались приводить с собой других людей в качестве жертв… — Ну ты же заговорил со мной. И даже без подначек. Астарион замолчал, а Сирен не стала ничего говорить. Он просто смотрел на нее пытливым взором, голод замер в алом зареве его глаз. — Что ж, надеюсь, такой же утомительной, как остальные, ты не будешь, — сказал, тут же же рассеянно мазнув по губам языком. — Тогда жду тебя завтра, — произнес он, резко исчезнув в бездне, лишь мимолетный взмах хвост красным росчерком был виден над водой. Сирен, хмурясь, смотрела на размашистые круги на воде, как беспокойно колыхалась потревоженная водная гладь, силясь разглядеть в бездонной черноте уплывающий на дно силуэт. Мутная вода поглощала весь свет, не давая ему проникнуть ни на сантиметр дальше поверхности — он ведь действительно может просто смотреть на нее оттуда, а Сирен не догадается… но это ее не пугало: что он ей сделает, если она будет стоять на берегу? Но и она ему не сможет навредить… Никогда не ступай на глубину в место, где есть русалки — только на мелководье ее можно убить, с условием, что ты достаточно опытен; будь ты хоть трижды великолепным и храбрым воином, но в битве с ними под водой ты не справишься. Поэтому и его надо вытянуть на мелководье — надо, чтобы он сам захотел туда выйти; настолько доверился, что, несмотря на все риски, подставил бы свое сердце под копье сам. Но ее кое-что заинтересовало в его словах: что до нее Астарион уже встречался с другими охотниками, но никто из них не преуспел в его убийстве. Скольких он успел уже утопить, утянув в бездну? сколько трупов покоится на дне безымянных водоемов по его вине? люди, чьи имена никто не вспомнит и никто не узнает — может быть, красные русалки это не такая уж и редкость, а просто не остается тех, кто мог о них поведать? Что, если те пятнадцать человек, смогшие их поймать, просто сдюжили, оказались сильнее русалочьих чар и рубино-алмазного блеска на месте чешуи? Все это заставляет Сирин задуматься о том, насколько сильны и таинственны русалки с красной чешуей, и есть ли у них то, чего нет у других русалок? Что она может не знать? Может быть, в этот раз все знакомые и изученные тактики бесполезны; может быть, в этот раз ей придется, кажется, сотворить поистине чудо, если она собирается стать шестнадцатой. Но чем труднее цель, тем слаще победа. Страсть в ней была сильнее чего-либо, но то, как ее манил этот отблеск багрового, не сравнится ни с чем, что было до этого, и она обязана, обязана! сдюжить так же, как и люди до нее, а не кануть в вечность, не оставив после себя ничего, и ничто не заставит ее сомневаться в своей победе. Поэтому она пришла и на следующий день — пришла с рыболовной сеткой, но сама рыбачить не собиралась. Сирин собиралась сделать кое-что другое; она уже привычно села на каменный валун, подобрав под себя ноги, и стала терпеливо ждать, пристально наблюдая за водной гладью — как и всегда, безмятежная и спокойная, как будто даже ветер не властен над этим местом, словно это ущелье вырезано из всего мира, став убежищем для одного красночешуйного русала, таинственного и опасного, что скрывается где-то в темных глубинах. Сирин интереса ради переместилась ближе к краю, опустила руку в воду — теплее, чем она помнила. Значит, летнее знойное солнце наконец начало прогревать озерную воду. Казалось, даже вода здесь другая, нездешняя, по-могильному холодная, и солнце почти с трудом нагревает верхние толщи — третий месяц лета, а вода словно только-только сошла с ледников. Русалочья ли это магия, или это место всегда было таковым? От ее руки пошла рябь, ровная и мелкая, оборвавшаяся на середине озера — словно дрожь нитей паутины, по которым паук понимает, что жертва попалась. А через несколько минут и сам паук выплыл, лениво и неспешно появившись на поверхности, уже зная, какой гость к нему сегодня пожаловал. — Ты всегда так рано приходишь… — начал Астарион, как и раньше опираясь руками о дно мелководья. — Зачем, Сирин? — имя ее с его уст звучало как прикосновение свежей, мягкой, весенней травы, что-то нежное, почти любящее. Черты ее лица обострились, а губы дрогнули в кривом оскале. — Чем раньше начнешь, тем больше времени на дела, — снисходительно произнесла она, жмурясь от утреннего солнца. А еще ранним утром не встретишь посторонних людей. Астарион тихо усмехнулся, склонив голову. — И какие же у тебя могут быть дела? Собираешь меня ловить? Вот этим? — с насмешкой он кивнул на рыболовную сеть, которая была сброшена рядом с берегом. Сирин издала короткий смешок, словно забавлялась над его шуткой. — Какой у тебя злой язык, — она покачала головой. — Была бы сеть побольше… Но нет, у меня есть идея получше, — Сирин заговорщически наклонилась чуть ближе. — А рыба в этом озере еще осталась? — К чему ты клонишь? — Ну, ты ее всю съел? Астарион возмущенно вздохнул, напыщенно приложив к груди когтистую руку. — Дорогая, за кого ты меня принимаешь? Я не питаюсь какой-то там рыбой. У меня изысканная диета, понимаешь? Хотя судя по тебе, навряд ли ты поймешь, — он отвернул голову, устремив свой взгляд в сторону, но он все еще мог наблюдать за ней боковым зрением. — Какая обидчивая русалочка, — засмеялась Сирин. — Я хочу, чтобы ты мне наловил рыбу. Астарион медленно повернул к ней голову, скептично нахмурившись. Губы его, до этого сложенные в легкой улыбке, искривились в едва заметном отвращении. — Ты хочешь что? — с холодом в голосе произнес он. — Ты… — Без оскорблений, — перебила его Сирин. — Я ведь могу и обидеться. — И что ты сделаешь? Спустишься ко мне? — Сделаю целый котел яда и вытолкну его в это озеро — не умрешь, к сожалению, но хвост отвалится. — …что? — с сомнением уставился он на нее, даже отпрянув от края бездны. — Я шучу, — она невинно улыбнулась, склонив голову. — Человеческий яд на русалок не действует, а специально для русалок яд не выводят. У специализированных охотников на русалок, может, он и есть, но рецептами никто не делится, — Сирен пожала плечами. — Да и чтобы ввести яд, нужно подойти прямо вплотную — но убить можно и кинжалом. В итоге приготовление яда это пустая трата времени. Астарион возмущенно ощерился, оголив клыки, взъерепенился на ее безобидную шутку. — Да ты еще хуже, чем остальные. Никакого уважения ко мне! — Астарион отвернулся, собираясь нырнуть, но, несмотря на свое негодование, остановился на оклик Сирен. — Подожди! Тебе же это ничего не стоит, а я уже устала спускаться к реке и ловить рыбу там, — она умоляюще посмотрела на него. — Пожалуйста? Астарион вполоборота был вернут к ней, и его алый взгляд пронзал ее; и хоть его глаза были по-напускному приветливые, на их дне хранилась жесткость, холодная и бездушная, и смотрел на нее точно так же — словно мысленно уже вгрызался ей в шею. Он раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал и тотчас скрылся под водой. Сирин даже не расстроилась: важно, чтобы он начал к ней испытывать эмоции, даже если они негативные. Опыт показывает, что это гораздо легче, чем пытаться завоевать доверие сразу же, и из отрицательных чувств можно очень просто сделать положительные — хотя Сирен доподлинно не знает, как именно чувствуют русалки. Считается, что их переживания отличны от человеческих, но она не знает, способны ли они преодолеть свой голод и сущность: у нее не было возможности проверить это, да и не хотелось ей вовсе проверять. Похожи ли они на людей или нет — Сирен в них видела только жертв своей охоты, не больше. Она еще посидела некоторое время, пару раз позвав его по имени, а затем легла на валун, подложив под голову руки. Возможно, он даже пообижается несколько дней, прежде чем остыть и заговорить с ней снова, и наверняка начнет с упреков и оскорблений. Так всегда в начале — русалки скалятся, но одновременно с этим пытаются соблазнить, затащить в воду и съесть, а потом оттаивают, и их песни, ведущие на смерть, становятся по своей сути колыбельной, утешающей и ласковой, как что-то забытое прямо из детства. Теплый уют, сменившийся стылой, почти безумной манией — с того времени остались лишь призрачные отголоски, возникающие в памяти вспышками дежавю. Когда солнце только-только начало склоняться к горизонту, Сирен поплелась к своему лагерю, оставив рыболовную сеть на берегу — она все равно уже давно порвана, просто не доходят руки наконец ее выкинуть. Та всегда почему-то оказывалась на самом дне рюкзака, прячась, даже сегодня Сирен потратила изрядно времени, перерыв все свои сумки по несколько раз, чтобы найти ее. В какой-то момент ей показалось, что она выкинула ее, но забыла об этом, когда наконец сеть попалась ей под руки. Так что просьба ее была лишь поводом позлить и вызвать эмоции. И следующую неделю, как Сирен и предсказывала, Астарион ее показательно игнорировал, то не появляясь над поверхностью вовсе, то нежась на солнце — тогда она могла его рассмотреть в полной мере, отмечая тонкий стан и внушительную длину хвоста — на другом берегу, к которому не пройти из-за скал, вросших в берег, и даже не бросал на нее свой взгляд — только иногда он смотрел на него скучающе, буднично, словно сквозь нее, не замечая. И тогда Сирен его разглядывала, вызывающе, изучая его, наблюдая за повадками и движениями, и с каждым днем он ей все казался страннее и страннее, все более далеким от привычного образа русалки, с которым она знакома уже больше пятнадцати лет. Все больше он казался ей… …нет, глупости. Но Сирен начало думаться, что красные русалки — это не русалки, не сирены, а что-то другое, близкое к этим существам, но отделившиеся от них в какой-то момент, хотя кто знает? По одному экземпляру не судят, но различия были: в пропорциях хвоста к телу, в самом хвосте, более остром, с зазубринами по бокам. И сам Астарион — ее смущало, как складно он говорил, используя нетипичные для русалки слова… больше свойственные людям. И эта манерность… Обычно, когда Сирен задумывалась об этом, они пересекались взглядами, и Астарион в эти моменты смотрел прямо на нее, а затем отворачивался, когда она замечала. Тоже наблюдает за ней. А еще он никогда не поворачивался к ней спиной. Сирен всегда старалась приходить пораньше, после того, как солнце встало над горизонтом, прогревая землю. Но однажды Сирен пришла чуть позже, задержавшись с завтраком, но остановилась тут же, как достигла ущелья, затаившись за скалой у входа — у озера уже находился человек, кто-то из жителей деревни, судя по внешнему виду. Он смело стоял рядом с краем, где дно обрывалось в бездну, возясь с ведрами и удочками, буднично накалывая на крючок наживку. Сирен присела на камни, стараясь вести себя тихо, и стала наблюдать: она никогда не видела, как русалки охотятся на людей. Она заставала их только за слежкой на птиц, уснувших на ветке прямо над поверхностью, или на рептилий, греющихся на солнце, даже на мелких млекопитающих, спустившихся попить, хотя кто-то из русалок был не прочь закусить и оленем или даже волком, но этого сама Сирен не видела, только слышала. А вот то, как русалки охотятся и поедают людей, Сирен еще не наблюдала — все-таки они обычно живут достаточно отдаленно от людских селений. Пару раз Сирен была первым и единственным человеком, которого видели повстречавшиеся ей русалки. Житель, наконец разобравшийся с крючком, закинул удочку и, держа ее, уселся на самый край. Ничего не происходило несколько минут, и Сирен уж было подумала, что ничего не случится, но тут житель издал вскрик, который быстро оборвался, и его тело мгновенно ушло под воду, уронив в бездну и ведра с удочкой, — лишь брызги остались над поверхностью и волны, расходившиеся по озеру рябью. Еще какое-то время гладь неспокойно колыхалась, тревоженная движениями под водой, но вскоре и та успокоилась, приняв свое привычное безмятежное состояние почти зеркального покрытия, и Сирен вышла из-за скалы, подходя к краю. Она, не спеша, прошлась по водной кромке к своему привычному месту, отметив про себя, что рыболовная сеть так и осталась лежать на берегу, прибитая камнями. — Понравилось? — раздался из-за спины голос, но Сирен не испугалась. Она не стала спрашивать, как он узнал о том, что она все видела — мог просто почуять ее запах, пока таился где-то в глубинах. — Не очень, — она обернулась к нему, — было скучно. Я ожидала… что-то более зрелищное. Я даже разочарована — столько легенд, а в итоге… — дразнила она его. Астарион держал на руках труп, который он скинул на край мелководья прямо перед ней. Сирен пригляделась — у того были широко распахнутые глаза, в которых застыл ужас перед смертью, и перекушена вся шея, из-за чего обнажилась алая плоть из-под хрупкой кожи. Астарион криво усмехнулся, буравя Сирен лукавым, опасным взглядом, и его взор мерцал, подобно крови. — Тебе просто нужно было заглянуть под воду, — он улыбнулся, скалясь, и на его зубах еще были видны ошметки мяса. — Там самое интересное. — Спасибо, переживу как-нибудь. Астарион не ответил, только прищурился, а затем отвел взгляд, принявшись за труп. Он когтями вспорол кожу на грудине, а затем рывком вскрыл, отрывая кожу, и его пальцы окрасились в красный. Сирин могла видеть ребра, часть органов — печень, легкие, но это русалок обычно не интересует; им нужно было мясо и — Астарион с силой сломал ребра, отрывая их и сбрасывая те на камни, рукой скользя под легкие, отодвигая их в сторону, а затем вытащил сердце, осторожно сжимая его в ладони, перепачканной в крови. Сирин за этим лишь наблюдала, безучастно и отстраненно, только усмехнулась, когда Астарион, всматриваясь ей в глаза, прямо в душу, вгрызался в мертвое сердце, и кровь из него брызгами ложилась на его бледную, молочную кожу, сливаясь с вкраплениями алых чешуек. Представление, фарс — вот что это. Клыки погружаются в плоть, медленно разрывая, и на лице его хищный, гротескный оскал. И так смотрит на нее, так блестят его глаза — не остается сомнений, что он желает на месте трупа увидеть ее, чтобы впиться в ее сердце. — Опасно так делать. Кто-нибудь другой на моем месте сразу же убежал бы от страха, — произнесла Сирин, нарушая напряженную тишину. Астарион языком обвел зубы, слизывая остатки крови, и большим пальцем — почти чувственно, томно — убирая излишки с губ — но толку, если весь подбородок был в крови измазан. — А я знал, что ты не убежишь, — улыбнулся ей, даже ласково — что за картина: сидит, весь окровавленный и залитый со спины лучами солнца, отчего тени мрачно падают на его лицо, обезображивая, а в руках сжимает сердце, пока перед ним лежит растерзанный труп, и улыбается ей мягко, нежно. — Но ты же хотела зрелищ? — Меня разделанным телом не удивишь, — Сирин снисходительно вскинула подбородок, смотря на него сверху вниз. — Я очень много животных разделывала — и русалок тоже, между прочим. Астарион заливисто засмеялся, сжимая остатки сердца в руке. — Неужели пробовала русалок? Сирин многозначительно промолчала, отведя взгляд в сторону. — Может, да, а может, и нет, — она пожала плечами, — все не упомнить. Сирин пробовала только рыбную часть, но сама ее не готовила — когда-то она отдала хвост и плавники на кухню в ближайшей на тот момент гостинице, а ей в качестве угощения подали уху из русалки. На вкус обычная пресная рыба. Сирин больше предпочитает морскую. А человеческая часть нигде не используется, поэтому обычно Сирин ее утилизирует, сжигая на костре, или оставляет лесным животным. — Интересно, — Астарион вновь вонзил клыки в сердце, не сводя глаз с нее. Ну конечно, подумала про себя Сирин. — А где удочка? — поинтересовалась она. — Какая удочка? — он непонимающе нахмурил брови. — Ну, его удочка, — Сирин кивнула на труп. — А, — он задумался, — утонула, наверное. Откуда я знаю? — А ты не мог бы ее достать? — предупреждая его отказ, она продолжила. — Я отнесу ее к реке чуть ниже. Пусть в деревне думают, что человек пропал там. Астарион размышлял, задумчиво постукивая по подбородку пальцами. — А зачем? — А ты хочешь, чтобы потом к тебе ходили рассерженные жители в попытке убить? — с усмешкой произнесла Сирен. Астарион коротко рассмеялся в ответ. — Дорогая, не глупи, эта деревенщина боится меня, а даже если вдруг они окажутся настолько смелыми, чтобы прийти ко мне… — он мечтательно облизнулся. —…что ж, их ряды значительно поредеют — не впервой. Да и что они мне сделают? Поплывут за мной? — Но это ведь лишнее беспокойство. Оно тебе нужно? — все еще продолжала лукаво уговаривать Сирен. — Мне кажется, это нужно в первую очередь тебе, не так ли? Чтобы никто не мешал твоей цели… — Астарион перешел на низкий полушепот, вкрадчивый и ласкающий слух. Сирен притворно ахнула, прикрыв рот рукой. — Как же ты догадался? — Ты так легко читаема, — он покачал головой, цокнув языком, — но так уж и быть, я подыграю тебе. Но прежде… доем свой завтрак. Ты же не против? — спросил он с милой улыбкой — кровавый оскал. — Нет, — она фыркнула, отвернулась в ожидании. Взгляд ее был устремлен вперед, в дикие лесные заросли близ берега, и аккомпанементом ее созерцанию звучали клацание зубов и звук, с которым отрывается свежая плоть, — что-то мокрое, мясное, и звук этот, казалось, отражался от монолитных горных стен. Если не прислушиваться и не смотреть в его сторону, то мир вокруг был… спокойным, умиротворяющим. — А ты на меня больше не злишься? — спросила Сирен, нарушая молчание. Астарион замер, несколько секунд не отвечая, а затем произнес: — Я злился — ты все-таки очень неуважительно себя вела по отношению ко мне. Но, знаешь, как говорят: на дураков не обижаются, — и хоть Сирен его не видела, она чувствовала его нахальную улыбку. — Какой ужас. Ты самая невоспитанная русалка, которую я когда-либо видела, — притворно возмущаясь, отшутилась в ответ Сирен. — Ох, начала наконец делать комплименты? — и короткий, хриплый смех с его стороны донесся до нее. — Я польщен. Сирин лениво повернулась к нему, скользнув по Астариону взглядом, и присвистнула. — Ты еще и самая грязная русалка, которую я видела, — продолжила она подтрунивать его. Белесая кожа Астариона контрастировала с алыми разводами крови, особенно на лице и на руках, испачканных вплоть до локтей, а вода вокруг него была пропитана красным, как и камни, на которых был разложен труп. — Ах, да как ты смеешь!.. — он прижал к груди руки, но вместо неодобрения на его лице читалось только веселье. Астарион вытер рот резким, грубым движением, размазав кровь до уха. — Иди умойся, — Сирин отвернулась, садясь на выступающий из земли крупный камень. — И удочку забрать не забудь. Она услышала, как Астарион тяжело вздохнул. — А ты самый невоспитанный охотник, которого я встречал. Я ведь многого не прошу, всего лишь капельку уважения ко мне!.. — язвительно отозвался он. Сирин только глухо посмеялась, прикрыв скромную улыбку рукой. Еще несколько минут Астарион тихо ворчал на нее, но она уже не слушала его бормотания, а затем до нее донесся громкий плеск, и Сирен обернулась — кроме нее, здесь уже никого не было. Когда спустя время он так и не вынырнул, она поднялась, отряхнулась и зашагала к выходу, но в этот момент Астарион ее окликнул. — Уже уходишь? — Я подумала, ты не появишься вовсе. — На, возьми. Астарион протянул в ее сторону палку. — А где крючок с леской? — спросила Сирен. — Где-то в воде потерялись, — Астарион безучастно пожал плечами. — Бери, у меня руки так устанут держать, — причитал он. Сирин отрицательно покачала головой. — Положи ее. Из твоих рук напрямую я брать ничего не буду. — О, не доверяешь мне? — он оскалился, сверкая клыками — уже чистыми. — Я ведь сама невинность. — Ну-ну, — с сомнением произнесла Сирен. — Давай, я не кусаюсь, — он наивно заморгал ресницами, мягко, добродушно улыбаясь, только кровавые разводы, которых не смыла вода, портили его представление. Сирин с вызовом осмотрела его, аккуратно спустилась к кромке воды, незаметно убедившись, что кинжал все еще висит у нее на бедре — осмотрительность никогда не бывает излишней. Сирин готовилась к тому, что, когда она дотронется до удочки, обхватывая ее ладонью, Астарион тут же ее потянет палку вместе с ней на себя, утягивая в воду. Старый фокус, ничего сложного. Сирен подошла еще ближе, придерживаясь одной рукой за валун, чтобы не упасть на мокрых камнях, а другой потянулась к удочке и сделала вид, что обхватила древко ладонью, и… как Сирин предполагала, Астарион с силой потянул его на себя, а затем раздосадованно застонал, поняв свою ошибку. — Ой, извини… не успела ухватиться, — состроив виноватое выражение лица, пролепетала Сирин, сдерживая издевательский смех. Астарион на нее недовольно взглянул, сверкнув рубинами вместо глаз, а затем отшвырнул палку в сторону и оценивающе присмотрелся к Сирин. — Даже не знаю, расстроен я или рад, — задумчиво произнес он. — С одной стороны: ты так вкусно пахнешь, что мне невтерпеж разорвать твою плоть… а с другой стороны: это было бы слишком быстро и скучно, а так ты разбавишь мои серые дни еще немного, — Астарион кривовато улыбнулся и вдруг поднял из воды другую руку, в которой была зажата удочка, и кинул ее в сторону Сирин. — Какое великодушие и милосердие… — проворчала Сирен, поднимая удочку. — Конечно, я милосерден, — он горделиво пригладил волосы, полуприкрыв глаза. — И очень вежлив, в отличие от тебя. — Хочешь, я крючком тебе глаз выколю? — шутливо пригрозила она. — Не попадешь, — уверенно ответил он, широко ощерившись и облизнувшись. Сирен только замахнулась, и Астарион тут же — меньше, чем за секунду — скрылся под водой, оставив после себя лишь рябь и волны, — никогда не недооценивай скорость русалок, иначе это может тебя погубить. Конечно, она не попала бы. Даже кинжал ей нужен только для возможной защиты — пока она его достанет, русалка заметит это и быстро скроется в глубине. Даже с приличного расстояния не выстрелишь из лука — звук натянутой тетивы выдаст все намерения. Сирен пробовала, пыталась — знает, что не сработает. Она повертела в руках удочку — почти такая же, какую делала сама недавно. Чуть позже она спустилась к реке, оставив на берегу рядом с тропой удочку, слегка надломила ее для вида — словно на месте произошла борьба. Пусть охотятся на монстра в этой реке, а озерного оставьте ей. Астарион правильно сказал: это в первую очередь нужно ей, а не ему. Для него новые посетители — возможный ужин, а не угроза, но Сирен не хочет, чтобы что-то мешало ее страсти, ее охоте — и Сирен хорошо знакома с тем, как посторонние могут мешать, спугивая жертв, да и просто отвлекая от основной цели и вызывая лишнюю головную боль. Ей это не нужно — она пустит деревенских жителей по ложному следу, чтобы те однажды не потревожили ее охоту. Возвращаясь, Сирен думала, что можно было бы как-нибудь завалить проход в ущелье — по крайней мере, сделать видимость, что ущелье завалено, но пока не могла представить, как это исполнить. Конечно, была вероятность, что жители, поняв опасность озера, сами перестали бы к нему ходить, но это один из вариантов развития событий, который не всегда происходят. Чаще всего жители сами пытаются убить русалку — всем скопом или по одному, но у них, конечно же, никогда не получалось ничего. А Сирен рисковать своим спокойствием не хотела. Когда Сирен ступила на границу своего лагеря, день близился к вечеру, и солнце уже садилось, окрашивая окрестности в золотисто-апельсиновые тона — высь закрывалась высокими хвойными деревьями, и Сирен могла видеть только клочок июльского неба. Почти конец июля, вдруг подумалось ей, а в середине месяца она впервые оказалась рядом с роковым озером. Так незаметно тянется время за охотой… но продвигается дело успешнее, чем она предполагала изначально — кажется, Астарион более чем проникся к ней, но самое главное, он привык к ее присутствию. Наверняка раньше он присматривался к ней из-под воды, а теперь, даже игнорируя ее, не скрывался, а открыто заявлял о своем присутствии. Ему стало интересно — и это уже первый шаг к установлению доверия. И Сирен приходила к озеру каждый день. Рано утром, как только вставало солнце, она просыпалась с восходящими над лесом лучами, готовила завтрак из дичи, которая попадалась в ловушки, и шла прогулочным шагом в ущелье, насвистывая мелодию. Сначала Астарион появлялся минутами, а может, и часом позже ее прихода, все сетуя на ее раннее пробуждение, и она смеялась, и они вновь начинали свои перепалки, пока Астариону это не надоедало, и он скрывался где-то в темноте расщелины. А потом, Сирен сама этого не заметила, она стала приходить все позже, устав слушать его бесконечные причитания, и теперь уже он стал ее ждать с новыми возмущениями о том, почему она теперь не приходит рано? Он ведь «старается и просыпается теперь ради нее», а Сирен прятала победную улыбку в этот момент, потому что все шло так, как она и планировала. Постепенно их разговоры уходили от уже привычных колкостей, становясь чем-то более уютным, дружеским — насколько могут быть такими разговоры между теми, кто притворяется, что не хотят друг друга убить. И Сирен начинала чувствовать что-то, чего сама не понимала, словно помимо охоты в ее сердце поселилось… что-то еще, что-то такое же яркое и горячее, но не обжигающее, как ее страсть, а как… летнее солнце. Но Сирен не думала об этом, влекомая азартом, и она вечерами перебирала свои орудия, тренируясь, и все представляла, как пронзит его сердце. Но, сама того не заметив, ощущения мира вокруг нее менялись, вторя изменениям в ней самой, и в какой-то момент Сирен подняла взгляд в небо и обомлела, пронзенная красотой кучевых облаков, заслонивших небосвод, и сквозь них пробивались красочные, ярко-красные лучи, окрашивая весь мир в всполохи алого, словно тот цвет чешуи на его хвосте. Вот об этом говорилось в легендах? — подумалось ей, и сердце ее кольнуло странное предчувствие, тревога, и далекие образы, что ей когда-то снились и которые она успела забыть, вновь вспыхнули в ее памяти: кровавый блеск чешуи и вода, что смыкалась над головой. Мимолетное видение, которое Сирен тотчас выбросила из головы. Лишь одно имело значение в ее жизни — охота, и никакие глупости не могут помешать этому. Сирен долго всматривалась вверх, наблюдая, как солнце заканчивало день, и от этого ей начало казаться, что небо падает — как же давно она этого не чувствовала… Может быть, все дело было просто в Астарионе — потому что он отличался от остальных русалок, и Сирен больше не могла отрицать то, что он ей казался человечным — или человеческим, она не знала, как лучше это описать. Русалки двигаются по-другому, с присущей им нечеловеческой грацией, а он двигался так, словно она случайно зашла на аристократический прием — у Астариона очень выверенные, элегантные и изящные, но человеческие движения; как он зачесывал волосы, как задумчиво перебирал пальцами, как тускнел его взгляд, когда чем-то отягощался его разум — все это она могла бы повторить, столь естественно и свойственно человеку выглядели его жесты и движения. Русалки, хоть и обладали своим собственным шармом и красотой, часто выглядели растрепанно, покрытые тиной и водорослью, говорили с акцентом — их речь состояла из шипящих, глухих звуков, но Астарион всегда выглядел безупречно и говорил четко, чисто, без привычного русалкам акцента. Однажды Сирин спросила его об этом. — Знаешь, — начала она невзначай, — ты отличаешься… от остальных представителей своего вида. Астарион тогда утробно посмеялся, высокомерно улыбнувшись. — Отличаюсь своим несравненным обаянием, красотой и харизмой, ты хотела сказать? Если собираешься делать комплименты, делай их хорошо. — Не без этого, — не стала лукавить Сирен, скрестив руки на каменном выступе и положив на них голову. — В тебе из русалочьего только хвост и чешуя, а все остальное — человеческое. Астарион замер, и улыбка, так же застывшая на его губах, стала кривой, нервной, и взгляд его показался непривычно серьезным, словно невесомая тоска коснулась его своей рукой. Сирин даже удивилась, на секунду не узнав его, обычно собранного и веселого, и теперь сквозь этот образ пробивалось что-то, чего Сирин, возможно, не должна была видеть. Он помешкал, открыв рот, чтобы что-то сказать, словно раздумывая, стоит ли затевать этот разговор или лучше свести все в шутку, но в итоге спросил: — Ты знаешь, как появляются русалки с красной чешуей? Сирин отрицательно покачала головой. — «И боги при их создании вшивали вместо чешуи в них рубины, а вместо кожи покрыли их тело тончайшем шелком, отрезанным с божественного подола. Их отметили сами небеса, и цвет чешуи их подобен небесному своду в тот редкий, особый миг, когда солнце склоняется к горизонту в багряном цвете, словно измазанное в крови», — шутливо продекламировала Сирин, цитируя строчку из легенд. — Ты об этом? Астарион бросил на нее только косой, обидчивый взгляд, но за этим взглядом стояло что-то личное и сокровенное. Сирин замолкла, придавленная этим взором, и почувствовала что-то, что когда-то бы она назвала чувством вины, которое испытывала так давно, что Сирин не уверена в том, что ощутила тогда. — Хотя, знаешь, — после долгого молчания произнесла она, отвлекая того от тяжелых дум, — мне кажется, что в легендах есть ошибка. — М? — он непонимающе, почти потерянно посмотрел на нее. — Не из рубинов сделана твоя чешуя. Из алмазов — самых дорогих, — заговорщически произнесла она, наклонившись чуть ближе. Астарион нахмурился, смотря на нее, а потом фыркнул, отвернувшись, и вся грусть из его взгляда куда-то исчезла, сменившись привычным для него поведением. — Наконец учишься делать комплименты, — произнес он не то снисходительно, не то смущенно, но Сирин подумала, что ей тогда показалось это. Сирин в ответ закатила глаза на его высказывание. Они еще помолчали потом, просто слушая тишину вокруг себя, и Сирин отстраненно любовалось бликом солнца, отраженного от водной глади, на его коже, и затем Астарион неожиданно произнес. — У тебя бы бы чешуя была из серебра. Или из жемчуга. Или из лазурита — в цвет твоих глаз, — размышлял он. Сирин приподнялась на локтях. Тот смотрел куда-то в сторону, не обращая на нее внимания, погруженный в свои мысли. — Так все-таки какого цвета была бы чешуя? — уточнила Сирен. — А есть разница? — он наконец посмотрел на нее, и ей показалось, что теперь его глаза не сверкают холодным блеском драгоценных камней, а тлеют углями, дающими тепло, это тепло откликнулось в ней на секунду участившимися ударами сердца. — Белая чешуя самая дорогая, не считая красной, а серая и голубая почти не ценятся… хотя серебристые оттенки подороже, но до белых не дотягивают по цене. Астарион издал короткий смешок, покачав головой, и хмыкнул. — А у тебя все мысли об одном. Меня тоже продашь? — Нет, ты только мой трофей. Астарион поморщился, обидчиво нахмурившись. — А какой самый дешевый цвет? — Болотистый. Зеленый. — Тогда ты была бы зеленой, как жаба. Сирин возмущенно вздохнула. — Беру свои слова назад про алмазы. О тебе я тайком подслушала из разговора деревенщин, один из них тебя видел. Знаешь, как он сравнил цвет твоей чешуи? Такое емкое и красочное… — Удиви меня, — он подпер голову ладонью. — Распотрошенная свинья. Астарион замер, вздернул удивленно брови, а затем, Сирин даже не успела отреагировать, как он взметнул свой хвост над водой, ударив им по поверхности, и брызги окатили ее с головы до ног. Сирин дернулась, ожидая пробирающего до костей холода, но вода теплом разлилась по ее коже. Одежда мгновенно намокла, как и волосы, загородившие ей обзор, она только слышала, как Астарион издевательски хохотал. — Ну спасибо, — буркнула она, отползая назад и убирая с лица волосы. — Прекрасно выглядишь, Сирин. Вода тебе очень к лицу, — продолжал Астарион, подтрунивая. — Иди ты к черту, Астарион. На самом деле Сирин даже не злилась на него, просто для вида ворчала. Она выжала воду из волос и попыталась выжать одежду, но получилось это сделать только частично. — Все, Астарион, — она встала, отряхиваясь от пыли и земли, прилипшей к мокрым вещам. — Пока. Я иду высыхать у костра. — Белая, Сирин. Белая чешуя бы у тебя была. Она удивленно обернулась на него, но ничего не ответила — только медленно побрела прочь, пока он скользил по ней взглядом, провожая ее фигуру до самого выхода — Сирин чувствовала его прожигающий взгляд на своей спине. И в тот вечер, и в последующие он так и не ответил на своей же вопрос о том, как появляются красные русалки, но кое в чем Сирин убедилась: красными русалками становятся, а не рождаются. Может, и Астарион однажды ходил по земле, жил человеческой жизнью — но имеет ли это значение, когда под солнцем соблазнительно блестела его чешуя, которую она жаждала с него сорвать, но с каждым днем это желание словно отходило на дальний план, и Сирин заставляла себя думать только об охоте. Впрочем, о себе Астарион не рассказывал, а вот про нее саму иногда спрашивал. Тогда начало уже рано темнеть, и время близилось к осени: редкие пожелтевшие листья украшали яркими пятнами водную поверхность озера, и Сирин чувствовала, как неуловимо меняется воздух, как природа готовится к увяданию, привычному и цикличному. Солнце поздно вставало над землей, задерживаясь за горизонтом все больше и больше с каждым днем, и Сирин, просыпаясь вместе с ним, сама все чаще опаздывала, а потом слушала вполуха возмущения Астариона, сонно подпирая щеку рукой. В тот день ветер трепал ветви деревьев, срывая с них потускневшие и выгоревшие на солнце листья, и норовил то и дело выбить волосы из косы Сирин. Оно постоянно поправляла волоски, подхваченные ветром, и пыталась их заправить в косу, и в какой-то момент Астарион, наблюдавший за этим, спросил у нее, не выдержав. — Почему ты не отстригла волосы? Наверняка же неудобно, особенно с твоим родом деятельности. Сирин в ответ криво усмехнулась. А коса у нее была длинная, до поясницы, толстая, в обхват как мужское запястье. Сирин гордилась своими волосами — и хоть со временем они выцвели на солнце за годы долгих странствий, Сирин, смотря на их цвет, похожий на пшеницу, вспоминала дом. И отца, от которого она унаследовала этот цвет. — Там, где я родилась, волосы — показатель твоей силы. Мы отстригаем их, когда проигрываем бой, а до тех пор бережем длину. Астарион впечатлился, окидывая другим взглядом ее волосы. — Внушительно. В суровом месте ты, однако, выросла. И как, родители знают, чем ты занимаешься? — подразнил он. — Нет… я еще девочкой ушла из отчего дома, лет… почти двадцать лет назад. И ни разу не возвращалась. — Почему? Сирин пожала плечами — неважно, к чему именно относился его вопрос: к тому, что она ушла из дома, или к тому, что туда так и не вернулась, все равно ответ один. — Уже не помню. Наверное, я и дорогу не вспомню домой — может быть, и вовсе не узнаю. — Что, совсем не узнаешь? Сирин задумалась, оторопев от его вопроса. — Я помню… — начала она неуверенно, —…помню величественные фиорды, на дне которых текла медленно река, и мы справлялись по ней к морю. Помню пение моря и шум крикливых чаек, а еще праздничные песни… Но это было так давно, что я не уверена. Воспоминания размыты, и я могу только предполагать. Астарион нахмурился, смотря на нее, и нотка тоски и сожаления промелькнули в его глазах, но он быстро вернулся к своему привычному поведению. — И что, — Астарион кивнул на ее волосы, — ни разу не проиграла? Сирин вновь криво усмехнулась, отгоняя отчего-то нерадостные мысли о доме. — Ни разу, — бахвально ответила она. Астарион резко поддался вперед, но Сирен не успела отскочить назад, и тот схватил ее за руки, притягивая ближе к краю выступа, так, что половина ее тела свешивалась над водой — только его руки удерживали ее от падения. Она нахмурилась, понимая свою ошибку — почему-то она забыла, что русалка остается русалкой, даже если начала доверять, и Сирен стала сидеть слишком близко к краю — опасно близко, думая, что он не воспользуется этим. — Не дергайся, ты же не хочешь упасть, — приблизившись, прошептал он ей на ухо. Придерживая ее одной рукой, Астарион медленно заправил прядь ее волос за ухо, и прикосновение его было до странного ласковым и нежным, только острые когти опасно касались кожи, но он провел ладонью дальше по линии волос, обводя узоры косы, рассекая пряди когтями, а затем перебросил ее волосы со спины вперед, проводя пальцами до кончиков и стащил ленту, стягивавшую их. Астарион распустил косу, чтобы ее светлые волосы свободно растекались по плечам. Он пропустил пряди сквозь пальцы, с любопытством наблюдая за своими движениями, а Сирен в этот момент затаила дыхание, замерев на месте и стараясь сохранять спокойное выражение лица, пока все трепетало от паники внутри нее. Так близко к русалкам она находилась только при их смерти, и теперь та не знала, что делать. Сирин бы не вырвалась — Астарион удерживал ее фактически на весу одной рукой, а за ножом она не успеет потянуться, но тот, казалось, и не собирался утаскивать ее на дно. Астарион лишь с интересом игрался с ее волосами, словно и в мыслях не было ее съесть. Наконец он убрал руку от ее волос, переместив ее на плечо Сирин, и помог ей вернуться на выступ, но не отпустил, а уставился ей в глаза, пока медленно, почти бережно проводил ладонями вдоль ее рук — до локтя, по предплечьям, и Сирин оцепенела, не в силах была отстраниться, как будто привязанная, не способна отвести взор, словно эти рубино-малиновые глаза напротив высасывали из нее души, увлекая в омут, где она терялась. Удары испуганного сердца отдавались в висках, и Сирин уверена — он их слышал, потому что самодовольная улыбка на секунду скользнула по его лицу. Достигнув ее запястий, Астарион медленно начал отстраняться, но по-прежнему не отпускал — он держал ее пальцы, вытянув руки, и невесомо, мягко поглаживал их, даже покалывание когтей не ощущалось. И он все не отрывал от нее глаз. А затем со смешком лениво отпустил ее, и Сирен тут же облегченно выдохнула, слишком шумно, как ей самой показалось, отползая сразу же назад. Сирин впервые за всю свою жизнь почувствовала себя жертвой — и ей это не понравилось. Сирин не стала ничего спрашивать: зачем он это сделал и почему не утянул в воду, а позволил ей жить, потому что уже давно видела, как холод ледников растаял в его взгляде, уступив место чему-то мягкому и теплому, хоть и хищный блеск никуда не делся — просто притупился, поблекнув, чтобы на месте его сияло что-то иное, незнакомое Сирин. Она не хотела ничего спрашивать, потому что догадывалась, но вслух и в мыслях не хотела этого произносить, иначе бы возникло еще больше вопросов, еще больше сомнений и терзаний, которые и так ее мучали каждый день — с момента, когда она просыпалась, и до самого вечера, когда звезда всплывали на небе, и даже в грезах ее преследовали непрошеные мысли, но она не хотела думать о них. Охота важнее всего — это смысл ее жизни, предназначение, но с каждым днем… ей становилось все тревожнее и тяжелее. А Астарион на нее так смотрел — смотрел, словно все понимает, и Сирин себя чувствовала под его взглядом лишенной кожи, словно все мысли на виду. Сирин, как будто ничего не случилось, стала беспечно завязывать косу. — А тебе идут распущенные, — тихо заметил Астарион. — Распущенные — это неудобно, — отозвалась Сирен, а потом поняла, что лента, которой она завязывала волосы, еще в руках Астариона. — Отдай ленту, — потребовала она. — Нет, — озорно ответил он ей, — я оставлю себе на память, — и повязал ленту на запястье, а на ее вопросительный взгляд сказал: — чтобы не потерять. Долго еще она чувствовала касание его пальцев к своей коже и волосам, словно они отпечатались невидимыми ожогами на ее теле — невидимыми, но навсегда оставленными в ее памяти. С каждым днем ее настроение становилось все тоскливее и тоскливее, вторя уходящему лету и наступившей осени, и чем дольше она оставалась рядом с озером, тем тяжелее становилось у нее на сердце: перед входом в ущелье она всегда останавливалась, еще с минуту думая, а не уйти ли? Навсегда, забыть вообще про это место, развернуться и ускакать на своей лошади в совершенно другом направлении прочь отсюда, и она много раз порывалась уйти, но ноги словно приросли к земле — и в мыслях настойчиво стучало, что, пока Астарион жив, она не может уйти. Сначала ей нужно завершить охоту. Сирин просыпалась в темноте, чувствуя, как подкрадывается осенний холод, и холод царил в ее душе — страсть, что всю жизнь радовала ее, теперь отягощала своим присутствием, но не отходила на задний план. Страсть эта — часть ее самой, от которого она не может отказаться, так как это значит отказаться от своих убеждений, принципов… и от самой себя, а Сирин не способна на это, не способна переступить через свою душу, чтобы забыть о притягательном блеске чешуи — россыпь алмазов, вшитых в бархатную кожу; о багрянце его глаз, чей взор впивался в ее сущность. В одном Сирин не ошиблась в самом начале — это самое яркое, красочное событие ее жизни, которое она никогда не забудет, и оно будет петь в ее памяти, но триумфом ему не суждено стать. Сирин перебирала оружие, и в мыслях вспыхивал образ, как она втыкает в его сердце копье, и ее собственное сердце холодело, пропускало удар от этой мысли. Она крепко сжимала в руках древко и знала, что пора уже с этим кончать, но также знала, что уже поздно что-либо сделать — Сирин упустила свой шанс, не заметив, как наравне с ее страстью к охоте проросло что-то еще — что-то, что Сирин бы хотела схоронить, бережно спрятать и никому не показывать, потому что в чем-то это было даже приятнее, чем азарт от погони, чем выслеживание скрытного зверя, чем сладострастный момент, когда темнеет взгляд, а сердце жертвы замедляет свой ритм. Но Сирин не знала, какое название дать этому чувству — и не хотела вообще его как-либо называть. Она откидывала копье и лук в сторону в порыве бессмысленной и беспощадной злости, хватая жадно ртом воздух, пока в груди болело от гнева. Сирин, кривясь, смотрела с ненавистью и с ужасом на свои орудия, на то, чем столько лет убивала жертв, и осознавала, что Астариона она жертвой своей охоты давно перестала считать. Отправной точкой стал их последний разговор. Сирин куталась в легкую меховую куртку, пока пронизывающий осенний ветер обдувал ее со всех сторон. Больше она не торопилась с первыми лучами приходить к озеру, а оттягивала время, пока в груди клокотало тревожное, беспокойное чувство, а сердце словно замирало через мгновение. Ей все казалось, что приди она как раньше, то привяжет себя к нему навсегда, а своими поздними визитами, она думала, Сирин сможет отдалиться от этих чувств, тоскливо-нежных, как рассвет после бури — розовый и мягкий. А Астарион уже ждал ее, греясь в лучах уходящего солнца — оранжевое небо было над их головами. — Ну сколько можно меня заставлять ждать? — было ей вместо приветствия. Сирен неловко, небрежно улыбнулась. — Как получилось. — Даже без извинений… Но неважно, тебе повезло, что у меня сегодня хорошее настроение. Смотри, что у меня есть для тебя, — он протянул ей что-то красное, и она, оторопев, взяла это, и предмет кольнул ей пальцы. Приглядевшись, она узнала в этом чешуйку — лежала на ее ладони словно капля крови, по краям полупрозрачная с маленькими зазубринами. Сирин вопросительно подняла свой взгляд на Астариона, и тот снисходительно ей улыбнулся, и она потонула в этой улыбке. — Сегодня неудачно проплывал мимо скалы и задел ее, а чешуйка отвалилась. Подумал… — загадочно протянул он. —…может, ты захочешь. Сирен беспомощно переводила взгляд то на чешуйку в своей ладони, то на него, и ей казалось, что земля уходит из-под ног. Она в растерянности положила частицу от чешуи в карман, садясь на выступ. — Что с тобой? — с подозрением сощурился Астарион. — Ты так растрогана моим подарком? — Ага. Невероятно тронута твоей щедростью, — без улыбки отшутилась она. — А это еще не все. Астарион швырнул на берег рядом с ней какой-то увесистый предмет, и секундой позже Сирин поняла, что это ее старая рыболовная сеть. — Недавно заметил. Эта штука зацепилась под водой за корягу. И уж не знаю, порвана была она изначально или нет, — с намеком сказал он, — но я ее подлатал. —…что ты сделал? — Сирин ошеломленно уставилась на него. — Подлатал. Починил. Исправил — выбирай, что нравится. — Ты умеешь это делать? Астарион замолк, неловко поджав губы. — Я умею шить, но плести рыболовную сеть показалось мне похожим на шитье занятием, — признался он. Сирен склонилась, поднимая сеть с земли, и тяжело вздохнула. — Ты как будто не рада, — недовольно проговорил Астарион. — Я просто безумно удивлена. — Моим мастерством и щедростью, я надеюсь? Сирин держала в руках сеть, и ее пальцы дрожали. —…конечно. В лагерь она возвращалась, придавленная тяжестью его презентов, и особенно тяжел был вес маленькой невесомой чешуйки, которая словно оставляла ожоги в ее кармане. Уже в лагере она достала ее, бережно повертела в руках и досадно вздохнула, прижимая ладони к лицу. Он дал ей не просто чешуйку — алый алмаз, с которым она не знала, что делать. Казалось бы, Сирин получила свидетельство, что видела красную русалку, что пережила встречу с ней, но она знала, что вся оставшаяся жизнь будет блеклой и невзрачной, пустой и бессмысленной. Это битва, вызов — и она его не преодолела. И уйти Сирин тоже не может… Сирин ложилась спать, смотря на звезды, всплывающие на небосводе, и с решимостью поклялась их свету, что завтра она все закончит — неважно, каким окажется конец, но она примет его любым, даже если это будет ее собственная смерть: негоже бежать воину, которым ее растили, с поле боя, и хоть традиции ее дома давно забылись, некоторые вещи впитались в ее кровь, став неотделимым от нее так же, как и стылая, бездушная по охоте страсть. Эта ночь прошла без сновидений, и забытье было пустым и черным, как пропасть в озере, бездонная, уходящая в никуда. И все-таки, подумала она на грани сна и реальности, какая глубина у него, у этого озера? Следующий день Сирин ощущала холодное, гротескное спокойствие, с каким обреченные идут на виселицу, и убирала лагерь. Днем она спустила свою лошадь в деревню, оставив на улице вместе со всеми ее вещами, — ей они больше не понадобятся, Сирен это предчувствовала. С грустью она прощалась со своим верным спутником, погладив того по морде, и ушла, не оборачиваясь. Она отпускала свою жизнь, повернувшись к ней спиной. Только одну вещь она оставила себе. Утром она подняла копье, примеряясь — лук и кинжал будут бесполезными, а с копьем не хотела Сирен идти к Астариону, потому что лук и копье для охоты, для жертв… …а меч для честного боя. Сирен оглянулась на позабытый меч, пристегнутый к седлу; подняла старые, потертые ножны и медленно, скованным, словно испуганным движением вытащила из них меч, такой же старый, как и эти ножны — ее меч, ее первое оружие, которое шло с ней весь путь, рука об рука, и вместе с ним она уйдет на покой. На ее родине великих воинов хоронили в ладьях, спущенных на воду, и поджигали ту — в детстве Сирен мечтала быть удостоенный честью стать захороненной вот так, а теперь Сирин отрешенно подумала — как жаль, что такого не будет. Хотелось бы ей еще раз взглянуть на отвесные скалы, на черный вулканический песок, почувствовать запах соленого ветра, дующего с моря, но Сирен отдаст свою душу здесь, в горной местности, покрытой лесом, и ступит она не в морские, а в озерные воды. И попадет ли ее душа в рай, о котором грезили ее соплеменники? Только те, кто пал в бою, вознесутся туда, говорится в легендах. Сирин точила затупившийся меч, и в смутном отражении его видела себя, наследницу этих легенд, убежавшую от них, потому что душа ее пела об охоте, а не о битвах, но именно битвой она закончит свой путь. Когда солнце начало садиться, она подняла свою голову, чтобы взглянуть на небо — алое, как кровь, алое, как рубины в его глазах, алое, как чешуя в ее кармане, и алое, как ее кровь, которая прольется в озеро. Сирен встала, опираясь на меч, но не сдвинулась с места: что-то она забыла сделать, подсказывал ей разум, и ветер, подсказывая, потрепал ее волосы. Холод пронзил ее нутро. Сирин подошла к костру, согревающему ее, и слезы скопились в ее глазах — от дыма и от грусти, сжимающей ее грудь, но это была правда, с которой ей нужно смириться. Ее рука медленно, неверяще взметнулась вверх, схватив густую косу у основания, ее гордость и силу, и мечом провела рядом с затылком — она слышала, как обрывается каждая волосинка, укорачивается длина, которую она не состригала почти двадцать лет. И следом в ее ладони оказались все эти годы бессмысленных и легких побед, на которые она посмотрела с отчаянием, чувствуя, как тяжелеет на сердце. Через силу бросила Сирин свою косу в пламя, и то его поглотило, вспыхнул густой сизый дым, устремляясь ввысь, в самое небо — это остатки ее жизни и души отправились в облака, и где-то там они навсегда останутся, встречая и провожая солнце каждый день до самого конца. Она надеялась на это. Сирин резко, грубо вытерла слезы, растирая влагу по щекам, и решительно направилась к озеру, и удары сердца вторили ее шагам, сотрясая мир. Отчаяние, граничащее с агрессией, текло по ее венам вместо той силы, что давала ей извращенная страсть, и мир, казалось, замер в ожидании ее погибели, но, конечно, это ей все мерещится — никакой мир не остановится из-за одной несчастной души. Перед ущельем, не входя, Сирин остановилась, пораженная: Астарион раскинулся на мелководье, рискуя в таком положении, и сердце ее заныло в приступы вины и печали. Вот оно — доверие, которое она добилась, которое она видела в его потеплевшем взгляде, в котором сквозило даже чуть больше, чем просто доверие, что-то человеческое, уязвимое и ласковое; виделось оно и в том, как оттаяли льды в его глазах, и с запоздалым пониманием Сирин осознавала, что сама оттаяла. Вот он — лежит на мелководье, вылезший туда сам, подставляя ей свое сердце. Но в ее руке не копье. В ее руке меч, и бой будет честным. Сирин медленно подошла, и Астарион приподнялся, вытирая глаза. — Ты теперь по ночам будешь приходить? Я чуть не усну… — его голос оборвался, когда он взглянул на нее, и Сирин показалось, что испуг вспыхнул в его взгляде. — Что ты сделала с волосами? Ты что, успела где-то проиграть? — шутливо произнес он, но улыбка у нее была нервной, дрогнувшей. Сирин в ответ не улыбнулась. — …да, — только сухо ответила. — И кому? — спросил Астарион. Сирин прикрыла глаза, сдерживая слезы. — Тебе, — и ее губы дрогнули в печали. Астарион замер, а Сирин посмотрела в последний раз на небо, отраженное на водной глади, и краснота небес сливалась с цветом его чешуи, — боже, как же красиво. — И почему ты с мечом? — оторопев, спросил он. — Потому что меч… он для честного боя, — выдохнула она. — Да что ты… что ты несешь? — он гневно ощерился. — Прости, Астарион, — искренне произнесла она. — Я не могу переступить через себя и уйти — мое сердце говорит забрать твою жить, но одновременно с этим оно болит от этой мысли. Да и к тому же… никакая охота после тебя не принесет мне радости, — закончила Сирин. И Астарион на нее смотрел странным, нечитаемым взором, и черты его лица обострились, а глаза, что были до этого теплыми и приветливыми, покрылись пеленой холода. Он раздраженно покачал головой, бросая на нее отчаянный взгляд. — Честный бой? — сокрушенно произнес он. Сирин кивнула, и взгляд его влажно заблестел, отчего он тут же отвернулся, пряча свое лицо. — Пойдем, — глухо произнес он, соскальзывая с мелководья в бездну, и Сирин наконец увидела его спину — багровая россыпь знаков, не знакомых ей, что были сложены в нечестивый круг. От нее веяло проклятием и тьмой, но поздно было задавать вопросы. Астарион повернулся к ней, протянув изящно руку, и робко улыбнулся, приглашая, а Сирен утонула в этой улыбке. Сирен подошла, с сомнением смотря на его руку. Ветер качал ветви, и листья яркие, как пожар, опускались рядом с ее ногами. — А озеро… оно глубокое? — спросила напоследок она, прежде чем вложить в нее свою руку, фиксируя этот момент в своей памяти — хоть это уже и не нужно. — Очень, — и улыбка его стала шире, — пока доплывешь до его дна, увидишь на той стороне звезды. Астарион дернул ее за руку, и Сирен, упрямо сжимая рукоять меча в ладони, упала в воду — та была почти горячей, обжигающей, и, как только та очутилась в ней, Астарион навис над ней — неотразимый, как кинжал, — и прижал ее к своему бледному, точеному и скульптурному телу, положив другую руку на ее спину. Сирин замерла, сбивчиво вздохнув, и ладонь ее уперлась в его плечо. Астарион наклонился к ее уху, мазнув губами по коже, и Сирин могла чувствовать фантомное прикосновение его клыков. — Знай, Сирин, — прошептал он ей вкрадчивым голосом, — подождала бы ты еще немного, и уже я проиграл бы тебе, — но не успела отреагировать на это, только в груди все застыло. — А теперь… задержи дыхание. Сирин оторвано подумала, что как жаль, что об этой истории не сложат балладу барды и скальды. Астарион толкнул ее под поверхность, где была кромешная тьма, и Сирин подняла взгляд наверх, и воды сомкнулись над ней, только тусклый свет солнца мерцал где-то вдали, знаменуя конец, да ветер уносил вместе с листьями вдаль дым, оставшийся от ее волос. Вот такой вот вышел октябрь. Жаль, что эта история навсегда останется здесь, погребенной в глубинах озера, и Сирин останется безымянным скелетом в этой бездонной бездне — и, может быть, если Астарион говорил правду, только звезды осветят ее. Она почувствовала колебание воды сбоку и провела мечом, но вода задерживала движение. А, может быть, сам Астарион когда-нибудь поведает свою историю проходящему мимо путнику, искушая ступить в эти воды. И Сирен надеялась, что он расскажет ее не шутя, а всерьез, словно для него это тоже что-то значило. И, может быть, кто-то услышит эту историю и сложит из нее песнь, которая поднимется к небесам, и боги попросят на своих празднествах сыграть ее; а, может быть, однажды слова этой песни дойдут и до ее родного края, и кто-то узнает ее в тех строках. Может быть. Сирен почувствовала ласковое, утешительное прикосновение к щеке, которое стирало ее слезы, и ей захотелось захлебнуться. Меч наткнулся только на пустоту. Только на секунду она увидела, как ей показалось, его улыбку — печальную, прощальную, последнюю, но почему-то от этого стало легче, даже если это игра света и ее отчаявшейся души. Он улыбнулся, и она тоже, чувствуя, что тонет и погружается на дно — и там уже мерцали, ожидая ее, звезды. Может быть, он все-таки и расскажет их трагичную историю — о таинственном красном русале, чья чешуя была цвета неба в тот редкий, особый миг, когда солнце склоняется к горизонту в багряном цвете, словно измазанное в крови, и о неудачной охотнице с символичным именем, которая до последнего верила в свою победу. И кто-то проникнется ею, чтобы рассказать остальным.