Часть 1

Ночь. Город спит. А вернее половина города, ибо другая его часть в это время только раскрывает свои крылья. Прямо как в мафии. Розария не могла полностью отнести себя ни к тем, ни к другим. Но впрочем ей было плевать, кто там и что делает. Главное чтобы её не трогали. Сейчас на ней любимая белая рубашка, упорно сползающая с плеча, чтобы открыть мраморную кожу с бретелями кружевного белья. Она проводит длинными пальцами по открытому участку, но ткань не поправляет. С усмешкой подходит к большому окну квартиры и поворачивает ручку, распахивая. С улицы её обдает свежим воздухом — такой бывает только по ночам и ранним утром. Воздух, который так и хочется вдыхать полной грудью, словно наркотик. Который разливается по венам ощущением свободы и сил. А ещё шумом. Внизу сигналят машины, звенят тормоза, смеются компании. Эта часть города однозначно нравилась ей больше. Свободная и избавленная от предрассудков. Здесь хочется жить, даже если ты не понимаешь зачем. Розария издаёт тихий смешок своим мыслям. А ночь в ответ смеётся с нею. В руках — зажигалка и новая упаковка marlboro. С таким набором, предварительно положив в карман рубашки полуразряженный мобильник, она удобно усаживается на подоконнике. И нет, выпасть не боится. И за телефон тоже. Размещается вдоль оконной ниши, сначала запускает в коротко остриженные волосы руку. После поднимает зажигалку. Щёлк. Теперь между её пальцами зажженая сигарета. Её небольшой огонек оставлял приятные оранжевые тени вокруг. Спальня в которой она сейчас сидела была заколочена мраком. Слабый холодный свет лампы мерцал лишь на кухне. Благо, в небе все ещё горела луна, а сам город уж точно не нуждался в дополнительном освещении — чего стоили только вывески всевозможных клубов и баров, явно переполненных теперь. Час пик. Розария наслаждалась одиночеством в ночи, выпуская на улицу колечки дыма и позволяя ветру тут же подхватить их. Хорошо. Да, сейчас ей хорошо. На ней одна рубашка, но летние ночи щедры на хорошую погоду. Тепло. Сигарета дотлела до фильтра. Затухает. В воздух поднимается столбик дыма, причудливо расплываясь с высотой и уходя в никуда. Осыпается пепел. Розария внимательно наблюдает, будто это игра. А потом она разжимает пальцы — сигарета летит в пропасть, на дорогу. Когда она, расслабившись, чуть запрокидывает голову, не отводя внимательного взгляда от дороги, её шею освещает экран телефона, про нахождение которого в кармане она уже забыла. Ну, по крайней мере, игнорировала. Лёгкую дымку умиротворения уносит также, как и недавно брошенный окурок. Сначала — вибрации, ощутимые телом. Дальше негромкая мелодия звонка. Она с ухмылкой достает мобильный из кармана. Экран ярким светом бьёт по её глазам — черт возьми, нужно уменьшить яркость, прежде чем та ослепнет. На экране она видит имя. Имя, которое знала ещё до того, как коснулась телефона. Никто иной не позвонил бы ей в… Взгляд переметнулся на время. 3.27 В три, мать вашу, часа ночи. Во первых, такое действие было бы равносильно самоубийству, а во вторых — ни у кого больше не будет нужды в таких поздних разговорах! Семнадцатый звонок. Шестнадцать пропущенных. О, сорок пять сообщений. Как прекрасно. К слову, все шестнадцать пропущенных она видела. И каждый из них без зазрения совести игнорировала. Вновь усмехнувшись принимает вызов. Сначала женский голос на фоне, музыка, мерзкий шум и шипение из трубки. Наконец доносится резвое: —Ma chérie, meine… Meine grau…grausa-me Göttin! Я думал уже не ответишь. —Смешивая языки и запинаясь выдал он, чем вызвал секундное удивление Розарии. Кэйа никогда не говорил при ней на французском. Ну, стоит признать, ему идёт. Даже когда он в стельку. —Herr Alberich, fahren Sie zur Hölle! Время видел? —Я то видел. А ты мои звонки видимо нет. —Скажи спасибо, что вообще ответила. А теперь аргументируй, зачем я это делаю. —Иначе ты бы разбила моё ничтожное сердце пьяницы, — медленно и с подчёркнутой печалью в голосе парировал,— а ещё ты явно не занята. Смолишь там, да? Что-то нечленораздельное. — У меня завтра служба. Утром. Спать пора. —На-а-адо же. Давно мы с тобой пропускали эти же службы в «Доле ангелов»? Как так, то «Кэйа, я Барбару больше знать не хочу, поехали в бар вечером», а как уделить другу время так мы добропоря... добро... добропорядочные хри-истианки? —Три часа ночи, Zum Teufel mit dir! Что ты хочешь? — Роза-а. Они оба замолчали. Розария начинает злиться. А Кэйа? А Кэйа лежит на барной стойке. Волосы растрёпаны. Одна рука крепко, словно за якорь, держится за телефон, а вторая вцепилась в край стойки. Картинки перед глазами плывут, словно в идиотском сне. Голова гудит, словно вот-вот взорвется. Подташнивает. И, почему-то, страшно. И весело. Не знаю. Долгое молчание. Розария нервно выжидает. Теперь она слезла с подоконника и опустилась уже на пол. Музыка бара, голоса, голоса. Смех. 3:37. —Ро-оза, я тебя люблю. — Растягивая слова наконец выдал он. Вновь безумно долгая пауза. — Развеемся? Здесь так одиноко! Мне нужна компания! —Почему ты звонишь мне только когда пьян? —Чего? —Почему ты звонишь мне только когда пьян? Розария раздражённо смотрит в экран. Опять. Опять он надирается, пока ноги держать не перестанут, звонит ей и начинает бредни о любви и о том, как ему плохо. Зато как протрезвеет — ни слова. —Scheiße!.. — Шепотом ругается, тяжело вздохнув. И вскоре вновь обращается к трубке: —Я не твой спасательный круг, — и, чуть помедля, добавляет, — дай телефон Дилюку. Спустя несколько томительных минут она начала сомневаться, что её просьба будет вообще исполнена, но перед тем, как её палец потянулся к кнопке сброса, из динамика раздался знакомый голос. К счастью, трезвый: — Алло. Ты здесь? — Закажи этому полудурку такси, иначе мы все сойдём с ума. Я тебе переведу. — Не надо. Не обедне́ю. — Как хочешь. Вот теперь сброс. Телефон — на беззвучный, яркость — на минимум. Мобильный с глухим стуком летит на стол. Затекшая шея даёт о себе знать. Розария упирается локтями в подоконник, выглядывая во все ещё открытое окно, усмехается произошедшему. Щёлк. Новая сигарета между пальцами. Затяжка. Лёгкие быстро заполняются едким дымом. Сигналят машины на дороге. Померкла одна из вывесок. Все ещё подглядывает за ней потускневшая луна. Потихоньку начинает проклевываться рассвет. 3.53 Сигарета дотлела. Окурок вновь летит вниз. Теперь она смотрит на его полет, пока не потеряет из виду. Выпрямляется. Поворачивает ручку, закрывая окно. Теперь её встречает звенящая в ушах тишина квартиры. И блеклый свет на кухне. Выдыхает. Скидывает рубашку. Опускается в постель. Хорошо, что ни на какую службу на самом деле ей не надо. Ничего не изменится. Он вновь позвонит. Вновь будет клясться в любви. Может быть, она приедет. Приедет и напьется вместе с ним. До беспамятства. Тогда они уже вдвоем станут занозой в заднице для Дилюка. А может — заблокирует номер. Чтобы больше не дозвонился.