И у акул есть слезы

Они, наконец-то, летели домой.  Все были усталыми и мало заботились о том, как выглядели со стороны. Даже Шнайдер и Олли, которые поначалу хорохорились, сонно сникли и привалились лбом к своим иллюминаторам. Они устало сопели, то ли потому что уже спали, то ли потому что боролись со сном. Рихарду казалось, что он мог смотреть на них вечно. Он всегда чувствовал себя самую чуточку особенным из-за того, что ему было позволено видеть их такими. Вдруг самолет начал потихоньку снижаться и нырнул в облака. Рихард воспринял это, как сигнал к действию и направился к туалетным кабинкам. Он не был готов к повторению прошлогодней ситуации, когда их развернули у самой земли, и ему пришлось терпеть больше получаса.  О, он ненавидел приземления! После уборной Рихард дошел до кабины пилотов.  — Ты как? — он опустил ладонь на спинку кресла, в котором сидел Тилль. Тот был заметно уставшим, но все таким же напряженным и сосредоточенным, каким становился, когда они поднимались высоко-высоко в небо.  — Все по плану. Запросил посадку, — его внимание безраздельно принадлежало штурвалу и кнопкам приборной доски. Рихард понятливо кивнул и поспешил обратно в салон.  За несколько секунд, что его не было, внутри ничего не изменилось. Пауль дрых без задних ног. За последние три дня он едва ли поспал три часа и теперь заслуженно отдыхал. Олли и Шнайдер то и дело страдали от синдрома длинных самолетных ног и с разной степенью периодичности переплетались так, чтобы не получить отек по приземлении. А Флаке…  Бедный Флаке…  Его лицо было совсем белым. Из них шестерых только Флаке страдал аэрофобией так сильно, что в какой-то момент отказался летать на самолетах.  Много лет назад, когда они были моложе и глупее, они накачивали его алкоголем и (если позволяли правила) чем-то более тяжелым, и будили, когда снова оказывались на земле. Со временем, и этот способ перестал работать.  Если дело касалось неба и самолетов, Флаке был неумолим: в жизни не было ни одного события, которое заставило бы его снова подняться в воздух. Психотерапия ему не помогала, а скорее наоборот, убедила в логичности вывода: самолеты убивают со стопроцентной гарантией. И, хотя Флаке и понимал, что страх полетов, в его случае, имел мало общего со страхом именно полетов, он отказывался даже находиться в одной комнате с человеком, который бронировал авиабилеты.  Все дело было в том, что у Флаке были огромные проблемы с доверием. Он не доверял людям, не доверял машинам и не мог расслабиться ни на секунду, оказавшись “в металлическом гробу в десяти километрах над землей”. В его случае, самолет был лишь метафорой, которая прятала в себе его нервозность в общении с людьми, и они вшестером прекрасно знали об этом.  “Неужели, ты совсем никому не доверяешь?” — как-то спросил его Тилль в один из вечеров, когда они снова обсуждали перелеты по Европе. Он был единственным, кто не оставлял попыток пробиться сквозь аэрофобию Флаке, когда остальные смирились с автобусными турами.  “Нико…” — когда Флаке замолчал, то все обратили на него внимание, затаив дыхание. — “Я бы еще подумал, если за штурвалом был бы ты”. Решение было принято практически мгновенно. Олли сразу же стал подыскивать знакомых, которые помогли бы с покупкой и эксплуатацией частного самолета, а Тилль отправился на курсы пилотирования. Так они и обзавелись “Акуленком”.  Флаке по-прежнему переживал, когда они поднимались в воздух. Он всегда сидел в салоне с парашютным рюкзаком на соседнем сиденьи. Иногда он мог произносить фразы в стиле: “Разве это не будет ироничным? Если именно мы вдруг разобьемся в авиа-катастрофе?”. И, даже если за штурвалом был Тилль, то суеверия не останавливали Флаке перед полетами.  Рихард показал ему два больших пальца и помахал ими в воздухе. — Что это значит? — голос Флаке был совсем слабым и тихим. Тонкая рука сжалась на шлевке парашютника.  — Что все по плану. Скоро начнем садиться, — Рихард перевел с жестового языка и, внимательно следя за тем, чтобы не коснуться Флаке. Тот становился еще более нервным, если кто-то трогал его во время полета. У него был особый ритуал, согласно которому, в случае неизбежной аварии, он предпочтет держать кого-то за руку. Исходя из этой логики, чтобы избежать катастрофы, никто не должен был касаться его или даже смотреть в его сторону дольше обычного.  — Хорошо, — Флаке кивнул, приободрившись.  Снижение было его самой любимой частью полета.  Все, кто не спал, пристегнули ремни. Те были совсем необязательными в частных самолетах, но они все равно следовали правилам, в качестве жеста поддержки для Флаке. Тот обернулся через плечо, чтобы посмотреть на Пауля, развалившегося в огромном откидном кресле. Спящий и непристегнутый, тот олицетворял отступление от привычного сценария посадочного ритуала. Все с замиранием сердца ждали реакции Флаке: попросит ли он разбудить Пауля, который не сомкнул глаз последние тридцать часов?  В конце концов, Флаке выпрямился на своем сидении. Его фигура стала значительно напряженнее, но он ничего не сказал. От увиденного, у Рихарда потеплело в груди. Он переглянулся с Олли и Шнайдером, и на их лицах были такие же мягкие улыбки, как и у него самого.  Ах, как бы ему хотелось, чтобы Флаке и вовсе не страдал! Как бы ему хотелось, чтобы он мог расслабиться, оглянуться по сторонам и увидеть рядом с собой их всех — плечом к плечу, спина к спине — готовых на еженедельные инструкции по технике безопасности в небе, лишь бы у него было спокойно на душе всякий раз, когда они поднимались в воздух! Приземлялись намного легче, чем в Испании. По всей видимости, Германия ждала своих блудных сыновей домой. За окнами иллюминаторов было темно, но Берлин завлекал ночными огнями. Рихард с жадностью следил за тем, как город становился все ближе и ближе. Он так часто видел его с высоты птичьего полета, что успел выучить наизусть. Его взгляд рыскал вдали: успеет ли он различить свой дом между огоньками вдалеке?  За окном появилась посадочная полоса аэропорта, и в тот же момент сердце Рихарда подскочило к горлу.  Вдруг его внимание сфокусировалось на шуме двигателей: неужели они и наверху так гудели? Он украдкой посмотрел на Шнайдера и Олли в поисках паники в их глазах. Они молчали и выглядели расслабленными. Тогда Рихард перевел взгляд на Флаке. Его лицо превратилось в выцветшую бумагу, и он крепко вцепился руками в шлевки рюкзака. В его глазах читалось то, о чем Рихард боялся подумать. “Если мы сейчас разобьемся, никакой парашют не поможет”.  Их легонько тряхнуло, как на кочке. А потом тряхнуло еще разок. Самолет вильнул, как самая настоящая машина на крутом вираже. Скорость, с которой они понеслись по посадочной полосе, как будто резко возросла по сравнению с полетной. Но гул двигателей начал потихоньку угасать, и Рихард шумно вздохнул, сбрасывая напряжение.  В отличие от Флаке, он ненавидел моменты приземления всей душой.  Они еще не заехали на рулежную дорожку, а Рихард уже достал из кармана телефон. Помощник сигналил ему о том, что машина ждала их у ангара, и обслуживающий персонал был готов перехватить контроль над самолетом.  — Ну, — сказал он, почесав живот, — вот и дома.  Флаке слабо улыбнулся ему и обмяк, вдруг сделавшись на три размера меньше. Кровь прилила к его щекам, и взгляд все еще бесновался. — В следующий раз я лучше дойду пешком, — сказал он свою коронную фразу. Она тоже была частью ритуала безопасности.  — Обязательно, — Рихард протянул ладонь и потрепал его по колену, нарушая семичасовой бесприкосновеннческий целибат. Флаке дернулся, как будто никто не касался его на протяжении десяти лет. В каком-то смысле, именно столько он и провел в воздухе в ожидании приземления. — Ты молодец, — подбодрил Рихард.   Флаке помолчал, а затем сказал:   — Спасибо.  То, что он не отшучивался и не язвил, уже было прогрессом само по себе. Но вдруг Флаке добавил:  — Когда-нибудь я перестану этого бояться, — он решительно снял парашют с плеч.  — Когда-нибудь, — кивнул Рихард, соглашаясь.  Он не был уверен в том, наступит ли это “когда-нибудь”, но знал, что до тех пор они будут проходить через все страхи вместе.